39 глава 39

* * *

Пошатываясь, иду через руины, которые — я помню, как в дурмане, — сам же и запретил убирать.

Выжженная земля. Как и жизнь теперь, после ее утраты. Как я сам, — насквозь пропитанный этим взрывом, что повторяется в моей груди снова и снова, каждый раз раздирая на части.

Пока провалился в какую-то глухую пустоту, эти взрывы внутри тоже чуть притупились. Но теперь они становятся ярче, сильнее, они заставляют скорчиться с каждым шагом, сбивают с ног.

Но я продолжаю идти, хоть с каждым шагом становится все труднее — как будто туго натягивается и болезненно, с кусками души, рвется, канатная нить внутри меня. Та, что связывала меня с жизнью. Лопает и оглушительно трещит, — так, что рябит в глазах от судорожной боли.

— Ты не поймешь меня, Фиалка, — глухо вырывается из горла хрипом. — Не поймешь. Но все мое человеческое ушло вместе с тобой, а потому… Потому будет бойня. Я не могу по-другому. Ты была права, когда не верила мне до конца. Я зверь, и только с тобой я мог быть человеком.

Я знаю, она бы не поняла. Наверное, даже сбежала бы от меня, если бы узнала.

А, может, впивалась бы своими нежными, такими маленькими, миниатюрными пальчиками, мне в плечи, умоляя не поступать так.

Я знаю. Я помню, как она на меня смотрела, когда я разбирался с Зарой. Как шарахнулась от ярости, которую увидела тогда в моих глазах.

Она бы не поняла.

Но Тигр прав. Я не могу поступить иначе. Я ударю так же, — по самому больному.

Я залью кровью и выжгу на хрен все.

Сдохнуть для Альбиноса — это слишком просто.

Я вырву его душу с мясом, ударив по его сыновьям. Уничтожив все, что ему по-настоящему дорого.

И плевать мне сейчас на поставки. Моя цель — именно они. Главная цель.

Хотя, лишить Альбиноса его людей, его армии, репутации, бабла и стволов с наркотой, которые он через своих сыновей толкает по нашим с Лютым каналам — это тоже часть плана. Я оставлю его ни с чем. Выкошу под корень все, что у него есть.

Поступил бы я иначе, если бы его сыновья были не при делах?

Я не знаю, — у меня, блядь, нет этих ответов!

Еще до взрыва однозначно знал бы, что нет.

А сейчас — ни в чем не уверен.

Во мне не осталось человечности, — она взорвалась вместе с той, кого любил. Ее больше нет.

Есть только робот, — бесчувственный ко всем остальным, ко всему живому.

Зверь, оглушенный болью, — и запах крови требует, чтобы он убивал. Разнести на хрен все, смести с лица земли, крупицы по себе не оставить. Вот единственная цель — и нет во мне больше ничего теперь.

Не оборачиваюсь, переступая какую-то незримую черту между жизнью и пепелищем.

Здесь тоже витает запах гари, — но нет того омертвения.

Здесь поют птицы, слышатся голоса, а я будто вывалился из реальности, попав в другой мир.

Я не понимаю. Мне казалось, что весь мир замер и почернел. Как? Как может продолжаться где-то жизнь, когда ЕЕ уже нет? Как?!!!

Ускоряя шаг, иду по узким улочкам. И не верю.

Не верю ярким цветам вокруг меня, голосам, музыке, что доносится с набережной, запахам выпечки, цветов и духов. Не верю, — будто все это — нелепая декорация, безумная бутафория, дикая, ненормальная, та, которой просто не может быть!

Разве могут остаться другие теперь цвета, кроме черного? Разве существует на свете другой запах, кроме гари? Разве имеют право остаться другие звуки, кроме судорожного, болезненного воя?

Это бред. Все это, вокруг. Чистейшие бред, которого не может, не должно быть! Сюрреализм! Параллельная реальность…

Замечаю позади машину. За рулем Семен.

Но только дергаю отрицательно головой.

Этот путь — как будто моя Голгофа. Смотреть на улыбающиеся лица и не понимать. Больше никогда не понимать, как можно улыбаться.

Подымаюсь на самую вершину, — дом Тигра на скале, на самой верхушке.

Долго смотрю на плещущийся внизу океан, — ревущий, бушующий, сорвавшийся с катушек.

Будто все демоны в пекле устроили какую-то адскую пляску.

Почерневшее небо и черная вода.

Вязкая лава со вкусом пепла, которая бушует, разрывает и стонет криком. Будто в собственную душу смотрю.

Захожу в дом, в его кабинет, долго осматривая ряды бутылок.

Нет, — понимаю, встряхивая головой. Это не для меня сейчас. Только кофе. Ударное количество кофе и сигарет, — надеюсь, у Арта достаточно запасов, потому что не хочу выходить до тех пор, пока все не подготовлю. И связываться ни с кем не хочу. Голоса ни одного не могу сейчас слышать.

И самое главное — не спать.

Ни на секунду не прикрывать глаза.

Потому что там, во сне — живет ее отпечатавшийся образ. Там она оживает, и я неумолимо тянусь к ней.

Всем сердцем, всем тем, что от меня и от него осталось.

А я — не имею права. Пока не имею. Пока.

Я должен вытравить из себя все чувства. Иначе просто пущу себе пулю на хрен в висок, — лишь бы стать к ней ближе. Или просто отуститься в пустоту.