40 Глава 40

Трое суток.

У меня расчитаны схемы всех раскладов.

Точки, в которых передается товар, в которых встречаются люди Альбиноса с его поставщиками.

Я черчу схемы и прикидываю количество людей. Проработываю планы, которые один за другим летят в мусорное ведро.

Кабинет Тигра превращается в одну сплошную пепельницу — даже режет глаза, а линии расплываются от бесконечного дыма, становятся почти неразличимы.

Зато мне удается не спать.

Мой окончательный план далеко не идеален, но другого уже нет.

Разберемся на месте, — решаю, вдавливая в пепельницу последний окурок.

Знаю, Тигр поступил бы иначе — ворвался бы, как ураган, без всяких подготовок и разнес бы на хер все своей ненавистью, ее мощью. Но я привык не пропускать ни единой детали, и то, что внутри у меня — схлест пылающего пламени и осколков льда, ничего не меняет. Я не имею права на ошибку. Хотя, блядь, один черт знает, сколько силы воли мне понадобилось, чтобы не взяться за ствол и не вылететь в первый же день, чтобы разметать на хер все, что связано с Альбиносом! И его самого впридачу!

Но эту потребность я замораживаю в лед, наступая ей на горло. Иначе обязательно что-то упущу…

* * *

Я оставлял по себе выжженную землю.

По хер, что у меня оказалось слишком мало людей. Злость заставляет идти напролом, заставляет шарахаться от тебя во все стороны, не дает шанса спастись никому.

Она дрожала, эта, блядь, земля. Она истекала кровью и напитывалась ею снова. Она наполнилась воплями боли, судорогами агоний, злобой воронья.

Но ни хера это не помогало.

Прицельные выстрелы и гарь, звуки и запахи смерти не смывали ни хера внутри.

И даже легче ни хера не становилось.

Ненависть не затопила, она просто превратила меня в ледяной сгусток. Заставила тело двигаться, уничтожать, убивать. Но внутри… Внутри все разрывалось точно так же, как и в первые минуты, когда ее не стало. Нет, даже больше, — с каждым лишним прожитым днем становилось только больнее. Все острее, все отчетливее чувствовая невозможность прикоснуться, ощущая беспросветную пустоту вокруг, я просто сходил с ума.

Как бешенное животное, которое все больше слетает с катушек. И от отчаянной боли скоро начнет бросаться на всех — и на своих и на чужих.

* * *

Тигр появился примерно на день третий.

Злой, взъерошенный, слова не сказал, и тут же, блядь, под пули полез.

Хер знает, чем я отпугивал собвенные, — наверное, злой решимостью, или тем, что мне было реально по хрен. Они меня ловили, но я шел дальше, не замечая этих легких, блядь, покусываний. Что они в сравнении с тем, что у меня внутри?

Этот же, блядь, просто нарывался.

Но смерть реально, будто его боялась.

Ярости его бешенной, безумия его, — злого и отчаянного.

Это не его война, не его бойня. Зачем появился, на хера приехал?

Но он молчал, только тупо вглядывался в свой мобильник сумасшедшим взглядом, — а я и не спрашивал. С хера в душу лезть? Есть вещи, о которых не говорят. Потому что словами объяснить просто невозможно.

— Что бы у тебя там не вышло, — я все же не выдерживаю, лезу в ту самую душу, потому что он, блядь, ведет себя реально, как ненормальный, — всегда есть шанс, Тигр. Не дай себе его лишиться, нелепо сдохнув.

Да, о нем давно уже говорят, будто Тигр сделку заключил с самим дьяволом, и потом ни хера его не берет, даже царапинки не прилетает, но мы-то с ним оба знаем, бессмертных в этой жизни — не бывает. А он тупо под пули лезет, будто специально костлявую за усы хочет дернуть.

— Шанс… — Криво усмехается, подымаясь за новой порцией спирта.

Ночь, у нас легкая передышка. Время заштопать раны и отдохнуть, пожрать.

— Бывает так, что шансов не осталось, Морок. Что ты все их уже просрал.

Вздыхаю, прикрывая глаза. Какой же он идиот! Без шансов — это когда вот так, когда только во сне и можешь прикоснуться, запах ее услышать. А пока эта грань не пройдена, шанс есть всегда…

— Не бывает, Тигр, — сжимаю зубы. Даже вслух произносить слово смерть не хочется. — Пока вы оба живы…

Как до него, блядь, достучаться? Не понимает, сам же свою пулю ищет, сумасшедший!

Дергает головой и выходит. Бесполезно. Есть вещи, которых просто не поймешь, пока сам не переживешь.

Вздыхаю, откидываясь головой на стенку палатки.

Редкие минуты тишины, каждый шорох слышно.

Здесь почти все уже окончено, еще немного — и можно возвращаться.

Тогда уже буду думать, как прищемить Альбиносу яйца со всех сторон.

Человека своего нужно будет к нему подослать. Чтобы в доверие втерся, чтобы изнутри на хрен все ему разрушить. Кого? Варианты есть.

Тянусь за очередным глотком спирта из металлической кружки. Даже смешно, — будто оживать начал. Даже боль от раненого бока чувствую, даже жрать хочется, а ведь поначалу никаких не было ощущений, вот реально — совсем никаких. Воду только глотал, и все. Три пули ужалили, — а я только кровь расплывающую видел и прикидывал, насколько это опасно. Тело, оказывается, способно оживать. Снова возвращаться к ощущениям.

Я даже проваливаюсь в сон. На какое-то время.

Впервые — не слыша ничего, что происходит вокруг.

До тех пор, пока меня не будит обжигающая боль в груди.

— Твою мать! — где-то орет Тигр и будто сквозь пелену вижу, как у поваренка, принесшего нам ужин, выстрелом Тигра сносит башку.

Медленно опускаю взгляд на грудь. По ней расплывается ярко-красное липкое горячее пятно.

— Тигр, — хватаю его за руку, а перед глазами — только лицо Фиалки. — Арт… Поклянись мне… Поклянись, что замочишь эту суку, Альбиноса…

Блядь, как же много я не успел!

— Тигр… Это ведь он Веру убил… Ты… Помни… Пока вы живы — шанс еще есть, — цепляюсь за него так, будто могу вытащить самого Тигра из его безумия, из-за которого он сам на смерть собственную нарывается. — Ты… Не дури, Артур… Верни ее… Шанс…

Да, блядь, мы никогда об этом не говорили. Но ведь видно, как сумасшедше блестят его глаза. Может, если бы сам в эту ловушку не попал, не понял бы. Но в него сейчас, как в отражение смотрю…

Тигр что-то говорит, а я уже — ни хера не слышу.

Белая пелена…

И…

Впервые за все это время меня наконец-то отпускает запах гари, с которым я уже, блядь, кажется, сросся навечно.