7 Глава 7

Хрен знает, зачем приказал на прогулку ее вывести, — нет, подкупить этим я ее не собирался, — таким не подкупают. Да и незачем, — ревел внутри меня голодный и жадный зверь, — очень голодный, учитывая, что неделю у меня не было женщины. Она — и так моя. И, рано или поздно, — должна мне подчиниться.

Просто хотел, чтобы девочка моя воздухом дыхнула, перестала целыми днями сидеть в своем подвале, — хоть, по-хорошему, ни хера она этого воздуха и не заслужила, так себя ведя.

И, блядь, все дела срочные, неотложные, на Тигра сбросил, когда узнал, что ей плохо стало, тут же домой примчался.

Но… Поговорил с Натальей, с доктором, потоптался в коридоре, услышал ее тихие ответы после того, как ей снова проверили пульс, — и ушел.

А хотелось… Хотелось войти, к себе ее прижать, по волосам гладить. Успокоить, в глаза заглянуть, — самому увидеть, что все с ней нормально. Хотелось. Так, что прям сердце колотилось о ребра, отдаваясь в костях, которые, кажется, вдруг собралось пробить. До одури. Но…

Блеснули передо мной эти глаза, полные ненависти, — черной, страстной, такой настоящей и такой насыщенной, — и снова сжал кулаки до хруста суставов. Развернулся. И пошел к себе. Уехать, оставить, так и не смог, остался с Тигром на телефонной связи. Но входить не было смысла — ни хера я ее с таким отношением не успокою. Хуже только, на хрен, сделаю.

Это первая ночь, когда я ее не ждал.

И — хрен знает, как, но сердце просто бешено дернулось, когда она вошла ко мне.

Я еще не увидел. Еще головы не поднял, занятый нашими схемами. Не слышал ни шагов, ни ее первого судорожного вздоха. Но, блядь, — так трепыхнулось в груди, что как от выстрела, отдача в кресло и в руку пошла.

Вскинул глаза, — не веря.

Хотя, — хрен его знает, — может, ей плохо, или понадобилось что-то, — она же не знает, где кого искать, нигде в доме, кроме моей спальни не была.

И впервые, блядь, в жизни, — зависаю, впиваясь в нее глазами так, будто сожрать сейчас готов.

Никогда на реакцию не жаловался, — иначе и в живых бы давно не было б, а тут, — просто окаменел, и время, — липкие секунды, растягиваясь, будто паутиной меня накрыли. Дышать перестал, горло обожгло, — куда там, на хер, виски.

— Тебе плохо? Врача? — блядь, Морок, приходи, давай-ка, на хрен, в себя, — мысленно херачу себе в челюсть.

— Я пришла. Как ты и хотел, — она не говорит, она просто еле слышно дышит, выдыхая эти короткие звуки, — но они рокотом звучат внутри меня, заставляя хрень какую-то в груди бешено заколотится.

В миг оказался рядом, — не веря, будто наваждение передо мной или привидение, или сон какой-то блядский, до которого я уже в ненормальной своей тяге к Фиалке дожился. И еле сдерживаясь, чтобы не схватить ее сейчас и не наброситься, не взять, — тупо бросив на стол, разложив на нем, — жестко, одурительно, задрав эту тряпку, что на ней, — даже, блядь, срывать и разрывать ее не буду, — и вколачиваться, — так, чтобы искры из глаз полетели, у обоих, потому что я ни хера уже себя контролировать не могу, я, блядь, будто не жрал целую вечность, а мне вдруг жаренной индейкой под носом запахло.

Нет. Ни хера. Это — хуже. Вот это, — вот запах ее, глаза вниз опущенные.

И то, как меня по ней ломает все это время, — в тысячу, в миллиард, на хер, раз, хуже, чем подыхать без какой-то там жрачки.

Ломит меня — до судорог, все суставы выкручивает от потребности взять ее, напиться ею, впитать, так втянуть в себя, чтоб даже мысли у нее, что она отдельно, не моей быть, — уже никогда, блядь, больше, не осталось.

И зверь внутри, — мечется. Рычит, гудит, будто цепями гремя, которые с него только что сняли.

Но так, блядь, нельзя.

Так уже было, — и могло бы быть еще, — каждую ночь, до самого утра, до обеда.

Так было, — и мне ни хера, блядь, не понравилось.

Я теперь иначе хочу, — задыхаясь.

Чтоб сама. Чтобы сама этого хотела, чтобы…

Чтобы так же, как я, ломку всем нутром своим чувствовала.

Чтобы отдалась, — не телом, вся отдалась мне, насквозь, каждой мыслью, каждой ее эмоцией — завладеть, выпить, наполнить, и снова брать, брать до одури, в самую душу ей погружаясь.

А так — не будет. Так, блядь, — не получится. Это я тоже чувствую, хоть и стоит передо мной, хоть и сама. А я на меньшее уже, блядь, не согласен. Слишком долго ждал, — и теперь ее не иметь, пожирать хочется. Всю. Без остатка. Хотя бы — первым шагом. Но… Глубже, чем просто тело. Глубже.

— Зачем пришла? — наклоняюсь, вдыхая ее запах. И руки приходится сжать за спиной, чтоб не наброситься.

— За тем, что ты хотел, — шевелит деревянными губами, сбрасывая под ноги платье-паутинку.

И меня снова — безотчетно, до одури, ведет, — даже не от тела, не от кожи, будто засиявшей белизной в тусклом свете комнаты. От жеста ее этого, — блядь, так ведет, что не сдержаться. Но…

— Я говорил, что уже все будет иначе? — хрен знает, зачем я это делаю. Страх. Страх хочу из нее вытянуть. Если спрятать его попыталась. Затолкала глубоко себе внутрь, — он сейчас прорвется.

И тогда…

Я не возьму ее тогда.

Я ее тогда, на хер, — отпущу. Выгоню к херам, пинками.

Отзвонюсь Манизу, предупрежу, чтоб девчонку его люди болше не трогали, — и пусть валит на хер на все четыре стороны.

Только пусть, блядь, — подальше от меня, — так, чтобы больше мы не пересеклись, не встретились. Потому что ее тело, — со стахом, с ненавистью этой, — мне на хрен не нужно. Так, блядь, даже хуже, чем вообще без нее.

— Как захочешь, — опускает глаза, под ноги только смотрит. — Будет, как ты захочешь.

Не то. Все это, блядь, — не то.

Ничему я не верю, — ни словам ее, ни тому, что вообще пришла.

Вспомнила, кто она и решила одуматься?

Совсем на нее непохоже.

Может, встретила кого-то, пока они гуляли?

Хрен знает, никого подпустить были не должны, но она одна в туалет выходила. Люди Маниза, что ли, там перехватили и зашугали? Этот мог… Вот и явилась с переругу, — на ногах, блядь, еле стоит.

— Посмотри на меня, — ни одного движения рук. Не подхватываю, чтоб поддержать, и не заставляю даже глаза поднять. Вообще не собираюсь прикасаться. Зачем? Чтобы дать рукам возможность лишний раз помнить ее тело? Я уже все решил, — девчонка отсюда таки убирается. Отлежится, пока не полегчает, — и на хрен. Точно ведь не сама пришла.

Медленно подымает взгляд, — и, блядь, я просто не верю.

Даже откидываю голову назад, чтобы получше рассмотреть, — а на деле впиться глазами, как зондом прощупывать все, что в них сейчас бурлит.

Нет. Не страх, не ненависть, — даже и близко.

Хоть и покорности, блядь, в этих глазах, — тоже ни на каплю.

Отчаянная решимость какая-то сумасшедшая, — больше на вызов мне брошенный похожа. Маленькая фиалка решила схлестнуться со мной… И сейчас вот верю, — сама пришла. Реально, блядь, по доброй воле.

Хоть и совсем неясно, почему…

Покорностью и страстью ко мне уж точно не воспылала.

Но это — уже по хрен.

Меня срывает, — окончательно срывает со всех катушек.

На это я — согласен, а дальше…

Дальше я впечатаю себя в нее.

Закружу, — дам наслаждение, дам страсть, — дам все, на что сособен, — и если я, привыкший всегда только брать, — отстраненно, холодно, щедро вознаграждая другим, — защитой, деньгами, помощью, — способен что-то дать, то, блядь, сегодня фиалка получит в моей спальне все, на что я способен.