58 Глава 58

* * *

Оставшись одна, я просто повалилась на постель. Слишком вымучена, чтобы хоть о чем-то думать, слишком много разнообразнейших чувств потрясли меня за это короткое время.

«Он должен приехать» — единственное, что билось стуком сердца, отдаваясь в висках, в груди, в животе, в кислороде, которым я снова начала по-настоящему дышать.

И впервые за долгое время я наконец-то нормально и спокойно уснула.

Но Андрей не появился.

Ни в тот день, ни на следующий, ни через несколько.

Я взрагивала от каждого шороха, от каждого звука за окном. Каждый раз надеясь, что сейчас увижу его, загляну в единственные родные глаза, пусть даже и прочту в них приговор. Всему. Нам. Нашим отношениям. Себе. Я знала, что Андрей может поступить жестко, даже жестоко. Знала, что так просто все для меня не закончится, особенно теперь. Даже, возможно, могла бы надеятся, что он сможет просто отпустить меня, но… Было одно обстоятельство, из-за которого это уже невозможно.

И я прекрасно понимала, — спокойной жизни у меня уже никогда не будет. Он мог причинить мне новую, страшную боль.

И все же…

До исступления ждала того мгновения, когда снова смогу оказаться рядом. Вдохнуть его запах. Схлестнуться с его глазами. Пусть даже в них и будет клокотать ненависть и злость. Пусть даже он уничтожит меня. Я без него не могла.

Света рассказала мне обо всем.

Не сразу, постепенно, но она заговаривала.

И сердце снова и снова сжималось и разлеталось на осколки, когда видела перед глазами его. Сломленного болью. Сидящего на пепелище. Убитого уверенностью, что я погибла.

Его боль отдавалась внутри меня сумасшедшим вихрем.

Я будто проживала все то, что пережил тогда он.

И это было ужасно. Смертельно ужасно.

Только почему же он так и не появился до сих пор?

У меня не было даже малейшего подобия ответа.

Но, если он решил, что я действительно была шлюхой, на кого-то работала, подбиралась к нему, а после организовала видимость собственной смерти, — не простит. Его возвращение может стать для меня только одним — приговором. Я с каждой минутой понимала это все отчетливее. Как и то, что при всей своей мягкости со мной, Тигр не отпустит меня из своего дома. Я здесь пленница, хоть и кажется, что на правах гостьи.

Пленница, которая ждет решения своего палача.

Только почему он медлит?

Обуздывает свою ярость, или наоборот, придумывает наказание поизощреннее?

И все равно — до дрожи, до боли во всем теле я ощущала лишь одну потребность, — увидеть его.

* * *

Андрей

Я не мог ее видеть.

Просто не мог.

Слишком много противоречий — во всем.

Во всем, что касалось меня и Веры, во всей нашей истории.

Первым порывом было рвануться к ней.

Прижать, вдыхая ее запах, позволить себе осознать, прочувствовать, что она — жива.

Жива!

Сердце яростно колотится, а я все не могу осознать этого, поверить. Все кажется, будто глюк, очередной сон, — извращенный, больной, ненастоящий.

Но…

Блядь, я понимал, — прижавшись, вдохнув сладость того, что не потерял, что не безвозвратно, — я же сам вцеплюсь в ее шею, сам же и придушу.

Потому что — ни хрена уже не понимаю.

Кто она?

Какого хера, блядь, она каждый раз оказывается шлюхой?

Кому я поверил и кого впустил в свою постель, и, на хрен, в сердце?

Все это гадко отдавало ужасающим дерьмом. Слишком гадко, и все же — ответ был единственным и на поверхности. Только один.

Вера работала на Маниза.

Возможно, весь тот спектакль был для того и разыгран, чтобы я или Тигр пожалели нежную девочку и кто-то из нас взял ее к себе.

Не исключаю, что Вера, пусть и принятая в «Звезду» как шлюха, до последнего оставалась невинной, — таким вполне мог быть расчет Маниза, чтобы одного из нас покрепче этой невинностью зацепить.

Что она искала? Что должна была узнать? Или просто для того, чтобы держать за яйца Маниз ее подослал?

Вспоминаю его насмешливые глаза в день якобы ее побега, — когда не выдержал, когда вернулся за девчонкой. Тогда ведь уже с ума сошел, уже тогда, хоть и не понимал до конца, что в душу мне она уже тогда ввинтилась насмерть.

Да и был ли тот побег на самом деле?

Или тоже Маниз распланировал, чтобы проверить, на что я готов ради Фиалки?

Черт, — даже называть ее так не могу!

Фиалка — она моей была, частью сердца, тем, что кровь в нем качает, а эта…

Даже не знаю, кто она.

Впиваюсь в руль, сжимая пальцы до побеления.

Тогда, выходит, Маниз подорвал мой дом, а не почивший в пламени Альбинос?

Только зачем девчонку спрятали? Расчет на то, что я сдохну без нее, как собака? Как, в сущности, почти и произошло?

И то, что Север передал, — что ни хера не закончилось со смертью Альбиноса, и с яхтами нашими и с остальным. Маниз? Все же — его работа? А девчонку, которая свое так блестяще отработала, отправили работать дальше, заниматься тем, чем она и должна была с самого начала, — обслуживать члены? Отправив подальше с острова, где я мог бы до нее добраться…

Блядь.

Как ни прикину, других вариантов у меня нет.

Никак, мать вашу, по-другому, этот паззл не складывается! Все его кусочки сходятся!

И я знаю — просто убил бы ее на хрен.

Сам, может, потом бы реально подох, — но ее бы придушил и смотрел бы, как она дергается, как глаза ее распахиваются в последней агонии, как синеют когда-то такие любимые губы. Может, даже и поцеловал бы их, в последний раз, вытянул бы в себя ее последний в жизни воздух.

И не за завод.

Не за то, что на Маниза работала.

За то, что душу мою, стерва, отобрала и растоптала. За то, что жить не могу теперь, без нее. За то, что не было ее на самом деле никогда, а меня уже разворотило.

За ложь, что едкой кислотой въелась под кожу, все растравила, отравила, разъела — до мяса, до костей, до, блядь, той самой души, что, как оголенный нерв, оказывается, была во мне запрятана. Долетела, сука, своими пальчиками лживыми, отравленными туда, куда, блядь, ни черт, ни ангел достать не могли.

Блядь!

Херачу кулаками по рулю, резко останавливая машину.

Все внутри меня кипит, орет о том, что нужно сорваться туда, к Тигру. Хлестать ее, — до крови, до воплей, так, чтобы крики ее в меня вовнутрь вошли, напитаться, нажраться ими. До одури, так, чтобы ор ее этот от боли у самого через глотку выходить начал, чтоб через уши, как кровь полились. Так, как когда-то лживые ее слова любви в меня вбивались вместе с совсем другими криками ее и стонами. Так же и ее страданиями переполниться, пропитаться насквозь.

Может, тогда отраву эту из себя вытравить сумею.

Страх и ужас, вранье ее и ненависть оголю, без кожи оставлю.

Напьюсь ими допьяна.

Увижу, из чего она на самом деле сделана, чем пропитана ее блядская душа.

Тогда, может, и отпустит…

До одури, до дрожи в венах чувствую эту потребность. Рвать и разламывать на части. До самого ее гнилостного нутра.

Есть предательства, которых не прощают. Кидки, схемы в обход, подставы даже от тех, кому доверял. Но эта сука перешла все запредельные грани.

Да хруста зубов сжимаю челюсти, хрен знает какой немыслимой силой заставляя себя не развернуть тачку и не помчаться на всей скорости в дом Тигра.

Я же, блядь, весь дом ему кровью этой сучки на хрен залью. Там же крики ее еще годами звучать будут, если вернусь сейчас.

И ведь, блядь, все понимамаю. Нет других вариантов.

Как ни кручу, как ни пытаюсь сложить по-иному — не выходит, блядь! Нет другого расклада!

Тех, кто предал однажды — вырезают. Рубят от себя, как, блядь, часть тела с гангреной, чтобы жить дальше. Даже, блядь, самых близких, — а других под кожу и под страхом смерти впускать к себе нельзя. Братьев, сестер, — отрубают навечно, без всякой жалости, без единой эмоции, без блядских, на хрен, воспоминаний о чем-то светлом.

Я потому всю жизнь и жил — сталью, без чувств. Потому что знал. Отрубать потом сложнее.

Но — блядь! Даже теперь, даже сейчас, когда ненависть к суке этой пламенем перед глазами полыхает, все равно дергается о ребра толчками отравляющая меня насквозь любовь.

Это пиздец. Это пелена мути перед глазами.

Потому что даже сейчас, при всех раскладах понимаю, — я же блядь, не только ее. Я же себя вместе с ней убивать буду. И ни хрена отрубить не получается. Все ребра выламывает на хрен.

А я еще, блядь, сокрушался, что живым себя не чувствовал, пока жил в Лондоне.

Свежего ветра мне захотелось.

Эмоций, блядь. Чувств. Настоящего чего-то, ради чего жить бы на самом деле стоило.

Что, блядь, получил? Получил по полной пррограмме!

Как же я сейчас понимаю Лютого.

Он обрезал. Обрубил. Он смог.

И как бесценное сокровище ценил свою силу, которое спокойствие дает. Потому и не хотел обратно возвращаться. В пекло, раздирающее на части.

Это ад, это костер, на котором ты сам себя поджариваешь. Все, что угодно, — только ни хрена, блядь, не жизнь!

Мчусь по ночным улицам, а все равно перед глазами, блядь, ее фиалковое свечение. Сука.

Как мне его стереть, как смазать, как разбить вдребезги, чтобы оно исчезло?

Не из нее, не в реале — тут-то как раз все просто. Из себя — как???!