61 Глава 61

* * *

— Морок?

В глазах Савоя безотчетный ужас.

Ни разу с ним не пересекались, да и слишком мелкая для меня он сошка. Клуб с подпольными боями и такое же подпольное казино. Это мелочь просто, такие клубы посерьезнее в других местах есть — да у того же Севера в столице. Тайные клубы, но для элиты. А это — так. Как паленой водкой в подвале торговать.

Но сразу понимает, не просто так я появился, да еще и лично.

Смерть собственная в глазах его плясать сразу начинает. Хоть, вроде, и не накосячил нигде. Ну, на моем уровне — так точно. Не дорос еще, чтобы так высоко запрыгнуть.

— Боев у тебя сегодня нет?

— Только тренировка, — ошалело трет башку. — А что?

— Расслабься, — ухмыляюсь. — Размятся просто решил. Кто у тебя из бойцов лучший?

— Так вон, на ринге как раз, — даже челюстью еле дергает. — Игорь и Кирилл.

Прохожу вперед, больше не замечая Савоя.

Он семенит сзади, объясняя мне, кто из них кто, но мне даже слушать не нужно.

Брата Фиалки не узнать невозможно — такие же черные как смоль волосы, такие же, блядь, глаза. Не промахнешься.

А вот второго рассматриваю.

Бегло бросаю взгляд на играющие мускулы, на разворот плеч.

Блядь.

И знаю же, что Фиалка досталась мне нетронутой, что первым у нее был, а все равно внутри все сводит.

Этот урод к ней прикасался.

Она, блядь, влюблена в него была.

И он же придумал, как ее подставить. Сам, на блюдечке, Сармату притащил.

Она видела его полуголым? Он трогал ее в местах, что недоступны чужим взглядам? Целовала его?

Блядь, — ну, конечно, целовала! Раз уж они встречались!

Ярость затапливает так, что хочется захерачить кулаком о стену. Вообще все здесь на хер раскрушить. Но я снова лишь сжимаю челюсти. Для моих кулаков есть гораздо лучшее применение.

— Подходят, — киваю Савою, давно не слушая, что он там говорит о их победах и каких-то поясах.

Молча сбрасываю пиждак, вслед за ним летит на кресло рубашка.

Я мог бы сделать все иначе. Да и не по рангу мне как-то кулаками махать. Но, блядь, сейчас просто не могу удержаться. Мне хочется крови. Хочется услышать ее дурманящий запах, услышать треск костей. Это, блядь, какая-то просто животная потребность. На уровне инстинкта.

— Эй, мужик, ты охренел?

Брата Фиалки я вырубил сразу, парочкой четких резких ударов.

Теперь он очнулся и смотрит, как я превращаю его ублюдочного дружка в мессиво.

Бросается на меня, но я отшвыриваю его, как драного кота. Я еще здесь не закончил.

Бровь, вылетающие изо рта зубы, треск костей, и снова запах крови.

На эмоциях, со страху, они оба очень быстро обо всем забыли, стали дергаться, пропускать удары, соображать и просчитывать. Легкое пушечное мясо, легче, чем груша для битья.

— Не должно быть эмоций. Не должно быть чувств.

Так учил меня отец, так он мне вбил каждым пропущенным по глупости ударом, превращая меня еще в детстве в один сплошной синяк с кровоподтеками.

Ты должен быть идеальной машиной убийства, если сжал кулак и встал против противника. Как сталь пистолета. Холодный. Уверенный. Четкий. Удар- холодный щелчок, бьющий прямо в цель.

Он не научил меня. Он вбил в меня это на уровне рефлекса. И сейчас я именно такой.

Как и в бизнесе. Как и с женщинами. Перестань быть сталью — и мокрого места от тебя не останется. Этих пареньков, видно, не научили. И уже не научатся никогда.

Даже жаль, потому что все проходит слишком быстро. Я даже не запыхался, а один из них уже не подымается даже после пинков ногой. Продолжать нет смысла. Один хрен уже ничего не чувствует.

Поворачиваюсь к второму.

Бью четко.

Но перед глазами не его вижу, не тело, по которому молочу. Нет.

Я вижу Веру и кучу раздирающих ее членов.

По очереди, вместе, во всех позах.

На коленях, брошенную навзничь, распятую на постели.

Вот на что послал ее родной брат.

Самая конченная сразь, предавшая родную кровь.

И от этого я, блядь, становлюсь еще ледянее стали, а удары становятся только четче, жестче и сильнее.

Он что-то вопит, а в ушах стоят совсем другие крики.

Ее. Когда брал в первый раз, еще не понимая. А кто бы не брал на моем месте, кто бы не довел до криков, болезненных криков ужаса?

Я ведь еще поступил мягко тогда. Другие бы драли совсем иначе. Может, даже возбуждаясь, до звериной похоти одуряясь от ее боли и страха.

— Семен, — набрасываю рубашку. Даже душ в этот клоповнике принимать не хочу, брезгливо. — Тут два тела надо ко мне доставить.

На костяшках кровь этих уродов. Приходится извести все салфетки, а запах все равно остается. Смердит. Гнилью, блядь, человеческой смердит от рук, что в них измазал.

— Андрей Владимирович?

Савой прям даже рот распахивает, когда замечает на ринге две туши мяса, что валяются в отключке. Благоразумно ушел после моего приказа. Теперь вернулся.

— Вы…

Даже подбородок у него, блядь, дрожит. Куда ему клуб держать? Разве что шахматный. Видно, серьезных людей и ставок на жизнь здесь еще не было, раз так трясется. Или решил, что это только разминка, а я — по его душу пришел?

— Оставил тебя без лучших бойцов, — киваю, подтверждая очевидное. — Пришлешь мне за них счет.

— Что вы… — разводит руками, пытаясь улыбнуться. Но получается херово. Совсем перекосило беднягу. — Вы хотели размяться… Это… Подарок от заведения… 152e1bc

— Охренел? Ты кто, чтобы мне подарки делать?

Не просто отшатывается, прижимается к двери и, блядь, дрожит. А ведь я даже благостно с ним. Ласково почти. Что накопилось, то уже выплеснул. Нет. Шахматный клуб — это для него слишком рано. Детские утренники бы ему устраивать — самое то.

— Счет пришлешь, — набрасываю пиджак, поправив запонки. — К тебе — никаких претензий. Их забираю.

Отстраняю от двери, выхожу на воздух. Что-то я просмерделся за сегодня запахом гадства. Подышать хочется, стряхнуть это с себя.

Но не выйдет.

Так и слышу, как Савой за дверью грохается на пол.

Детские утренники?

Нет, пожалуй и это для него слишком стремно. Ему бы кошек разводить.