Глава 4

Кай

Мой взгляд ловит ее в толпе, и, черт подери, я цепенею.

Мариана?

— Какого… — выдыхаю.

Хорошо, что мой голос тонет в шуме музыки и пьяных криков.

Она стоит у камина, с интересом оглядывая роскошную гостиную. Ее длинные пальцы обнимают бумажный стаканчик с выпивкой. Что-то ответив подруге, Мариана улыбается, затем поворачивается и… смотрит на меня.

Это точно она?

Я на мгновение зажмуриваюсь, затем трясу головой и отпиваю из стакана. Сердце бьется уже где-то в горле, мышцы, изнуренные длительными тренировками, снова приходят в напряжение. Мне не удается оторвать от нее взгляд — она словно лучший десерт в кондитерской, а я — голодный нищий, забредший туда случайно.

Господи…

На Мариане струящееся платье на тонких бретельках — такая вещица больше подошла бы для сна или постельных утех, но никак не для мероприятия, на котором собралось около сотни озабоченных юнцов со всего университета. Ее мягкие светлые волосы рассыпаются по плечам, а на ложбинке, виднеющейся из широкого декольте, свободно танцуют лучи светомузыки.

У меня пересыхает во рту, кровь ударяет в голову. Я вынужден сглотнуть и еще раз запить пивом изумление, вызванное ее появлением на вечеринке.

Что это за наряд вообще?!

Она же практически выставляет себя на продажу!

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подойти, и в следующее мгновение рядом с ней возникает какой-то придурок в узких брюках и шутовской рубашке поло — этот блондин одет так, будто только что закончил партию в гольф и решил почтить простых смертных своим присутствием. Он чуть ли не сияет — так рад ее видеть.

Я мысленно лезу на стену, но и это, оказывается не предел: любитель одежды для гольфа бесцеремонно заключает Мариану в свои объятия, и его ладони скользят по ее обнаженной спине. По ее… что?!

Отступая на шаг от блондина в поло, девчонка поворачивается ко мне полубоком. И я застываю, не в силах вдохнуть.

Если спереди эта тряпка выглядела вульгарно, то сзади… черт, вряд ли можно считать сводную сестру одетой вообще! Ее кожа кажется идеально белой — молочной, без единого изъяна. Фигура безупречна, а волосы, ярко переливаясь, отражают свет. Боже, она красива до боли. И этот козел пялится на нее, даже не пытаясь этого скрыть!

Я облокачиваюсь на выступ в стене и пытаюсь отдышаться. Ощущение такое, будто у меня подкашиваются ноги. Серьезно. Мариана выглядит как дорогая фарфоровая куколка — изящная, хрупкая, и впервые мне не хочется сломать эту игрушку. Таких кукол ставят на пьедестал, с них сдувают пылинки, их берегут.

«Это не моя кукла. Мне на нее плевать!»

«Нет. Я очень хочу сделать ее своей…»

Эти мысли ударяют жаром в лицо, но я не отвожу взгляд.

Мне нужна власть над ней. Нужна ее покорность. Ее слезы. Я впервые за последние годы не чувствую себя пустым или мертвым, у меня снова появилась цель, я только ощутил вкус жизни. И желание причинить ей боль наполняет мою кровь острым адреналином.

Но, бросив на меня короткий взгляд, Мариана гордо вздергивает подбородок и удаляется куда-то с этим блондином. Она смеется, позволяя ему взять себя за руку. Ее глаза полны желания, и во мне закипает ярость.

— Вот ты где. — Закрывает собой вид новая знакомая.

Улыбаюсь про себя. Она очень кстати.

— Привет.

— Я — Вика, это мой дом, помнишь меня? — Хихикает.

Явно издевается.

— Что пьешь, Вика? — Заглядываю в ее бокал. Он пуст. — Хочу тебя угостить.

Губы сами расплываются в улыбке.

— Собираешься угостить меня моей же выпивкой и в моем же доме? — Льнет ко мне хозяйка вечеринки.

— Это делает меня менее заботливым к девушке, которая мне нравится?

Она хохочет. Толкает меня ладонью в грудь.

— Брось. Я видела, как ты следил за блондинкой — девушкой моего брата. Хочешь ее? — В ее словах слышится ревность, но, несмотря на это, Вика прижимается ко мне почти вплотную.

Я смотрю в ту сторону, куда скрылись Мариана и ее тщедушный ухажер.

— Эта блондинка — моя сестра. Она что, встречается с твоим братом?

Во взгляде Вики загорается облегчение.

— Ему бы хотелось. — Она пожимает плечами. — И Макс всегда добивается того, чего хочет. Так что, скорее да, чем нет.

Мои пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что кости начинают болезненно ныть. Кажется, меня жутко мутит от выпитого.

— Идем, — я выдергиваю из ее руки бокал, — нужно раздобыть еще выпивки.

Тащу хозяйку дома за собой, и парни понимающе расступаются, пропуская нас.

— Бар в той стороне! — Слышится ее голос.

Она еле поспевает за мной, запинается, едва не падает, но с трудом удерживается на ногах.

— Знаю. — Отзываюсь я.

* * *

— Что ты делаешь? — Поднимает на меня взгляд Вика.

— Ничего. — Проверив телефон, я убираю его обратно в карман. Всего лишь сообщение от Эмилии: она скучает и желает мне сдохнуть за то, что потратил лучшие годы ее жизни и свинтил из города. — Продолжай.

— Ты что, листаешь соцсети, пока я тебе отсасываю? — Возмущается девица, вытирая ладонью губы.

Она пытается подняться с колен, но я опускаю руку на ее плечо.

— Все нормально, детка, просто сообщение от бывшей. Послал ее подальше, и теперь ничто меня не отвлекает. Давай.

Притягиваю к паху ее голову, и Вика послушно берет в рот мой возбужденный член, перемазанный ее же помадой. Я вплетаю пальцы в ее светлые волосы — здесь, в темноте, они очень похожи на волосы Марианы. Если постараться, можно представить, что это она.

Я прикрываю веки, и эти мысли уносят меня на вершину блаженства.

Хотите на чистоту?

Парни не обзывают девушек шлюхами — это делают другие девушки. И виной тому их доступность. Я не заставлял эту богатенькую испорченную фифу опускаться передо мной на колени в беседке в саду. Она сама этого захотела. И никто не виноват, что ею так грубо используют, кроме нее самой. Хотя, уверен, возмущаться она не будет. Скорее, попросит добавки.

Звонкий стук каблучков выхватывает меня из забытья. Кто-то проходит по дорожке мимо, и я догадываюсь кто — не зря повел блондинку в ту сторону, куда удалились Мариана со своим спутником. Но на этот раз она одна — спотыкается, заметив нас в тени плюща, увившего вход в беседку.

Останавливается, придержав подол платья. Приглядывается, и ее глаза удивленно округляются.

Вика, ощутив чье-то присутствие, пытается отстраниться, но я не позволяю ей этого сделать: придерживаю за затылок. Слышно, как она давится, но меня не волнует ее самочувствие — я в этот момент наблюдаю за реакцией сестры на постыдную сцену и не могу понять, нравится мне это или нет.

В ужасе отшатнувшись, Мариана бросается прочь. А я, наконец, ослабляю хватку. Вика падает на землю, кашляя и матерясь.

— Ты в своем уме?! — Восклицает она, пытаясь подняться на ноги.

Я не удостаиваю ее ответом. Поправляю брюки, торопливо застегиваю ширинку и спешу в дом, оставив Вику одну.

— Эй, ты куда?! — Орет она.

— Потом. — Бросаю через плечо, имея в виду разговор, а не продолжение близости.

Я преодолеваю расстояние до дома в несколько секунд, вхожу и начинаю расталкивать гостей, пытаясь отыскать девчонку. Но ее нигде не видно. Сердце бьется так сильно, будто вот-вот остановится. Я и сам не знаю, зачем ее ищу, и что хочу сказать, но знаю одно — мне это нужно. И нужно сильнее, чем дышать, видеть или слышать.

В этот момент мне кажется, что если я ее не найду, то умру.

Мариана

— Я хочу попасть на спецкурс к Двинских, — признаюсь Максу. — Я наводила о нем справки, когда еще училась в школе.

Мы стоим в душном коридоре у выхода на веранду. На самом деле, здесь довольно просторно, но помещение каким-то невообразимым образом заполнилось одеждой, сумками, табачным дымом и парочками, которые забегают сюда каждые две минуты, чтобы проверить, нет ли укромного уголка, чтобы уединиться.

— Он — сильный преподаватель. — Кивает парень. — Слышал, нужно пройти отбор, чтобы попасть к нему на интенсив.

— Я готовилась. — Сообщаю гордо.

— Летом штудировала историю мировой литературы?

— Все восемь томов.

— Ужасно! — Восклицает он, как бы невзначай касаясь пальцами моего локтя. — В смысле, ужасно волнующе. Впервые встречаю девушку, которая с таким возбуждением говорит о литературе.

— Мне это нравится. — Улыбаюсь.

— Что именно? Читать книги? Анализировать?

— Нравится наблюдать, как культура объединяет народы и стирает границы между странами. Книги — универсальный международный язык: мы читаем истории и понимаем друг друга. Даже нонфикшн разных стран говорит нам о том, что мы все еще просто люди — с обычными, людскими проблемами. Я хотела бы работать в книгоиздании и быть полезной: продвигать отечественных авторов, знакомить мир с их историями, открывать новые имена.

— Редактура или все же маркетинг? — Понимающе улыбается Макс.

— Отрасль развивается, и ей нужны универсальные специалисты.

— Так у тебя есть идеи, которые ты собираешься внедрить? — Он многозначительно двигает бровями.

Теперь улыбаюсь я.

— Немного зарубежного опыта и немного моих собственных идей с поправкой на национальные особенности.

— Стало быть, ты уже наметила компанию для будущей стажировки?

— Для этого мне и нужен курс Двинских. Говорят, он лично рекомендует лучших учеников в этот крупный холдинг.

У меня ноет в груди. Я впервые сказала кому-то вслух о своей мечте.

— У тебя масштабные планы, а я, если честно, еще не думал, чем точно займусь. Надеюсь определиться за ближайшие два года. Мои родители и так до сих пор пребывают в шоке от моего решения не изучать логистику. Если бы не сестра, которая пошла по их стопам, они оторвались бы на мне по полной.

— Значит, ты их разочаровал?

— Иногда мне кажется, разочаровывать их — мое призвание. — Смеется парень. — Знаешь, когда у твоей семьи есть бизнес, который они выстраивали годами, родителям хочется, чтобы дети продолжили дело. И хорошо, если бы стали развивать его, а не угробили. Я прекрасно понимаю мать и отца, но меня всегда больше интересовали искусство и спорт.

— Ты занимаешься спортом?

Мои щеки краснеют: и как я раньше не догадалась? Макс такой подтянутый, жилистый. Наверняка, легкоатлет.

— Керлинг. — Ошарашивает он. — Университетская сборная. Надеюсь, через год отобраться на олимпиаду с командой.

— Ого! — Удивляюсь я. — Это… интересный спорт. Почти как шахматы, только на льду.

— В шахматах везение не играет такой большой роли.

— Но тактика — да.

— При хорошей тактике лед позволяет тебе играть — это и есть везение. — Макс уставляется на меня в полутьме, и я перестаю улыбаться. — Мариана… — Говорит он, приближаясь.

— Да? — Замираю я.

— Тебе говорили, что ты чудесная?

— Я? — Неловко покашливаю и сглатываю. — Кх-кхм, нет.

— И у тебя красивые глаза.

— Это я знаю.

И тут Макс начинает неистово хохотать.

— Что?

Парень выпрямляется и касается моего локтя.

— Прости, не хотел тебя обидеть. Не сдержался.

— Сама виновата. — Хмурюсь я. — Просто… нужно было ответить «спасибо»? Да?

— Обычно так и делают, когда принимают комплименты.

— Ясно. В следующий раз сделаю именно так.

Мне не по себе. Парни прежде не ухаживали за мной, я их сторонилась — все свободное время посвящала уходу за мамой или учебе. И никто никогда не говорил мне наедине комплиментов. Откуда мне было знать, как правильно на них реагировать?

— Послушай. — Макс берет меня за руку. Его ладонь горячая и твердая, и по моей прохладной коже от этого прикосновения расползается тепло. — Я даже не знаю, что сказать тебе. Первый раз встречаю такую девушку.

— Какую?

Он подходит вплотную, и мне хочется отстраниться, но позади — стена.

— Умную, любознательную, настойчивую в своих целях, строящую планы. — Парень задумывается. — Серьезную.

— Да? — Спрашиваю я.

Глупее вопроса и не придумаешь.

Он кивает.

— И потрясающе красивую.

Теперь мне становится жарко.

— Ты тоже… ничего. — Брякаю я, не найдя ничего лучше, чем выдать эту идиотскую фразу.

Макс берет из моей руки стакан и ставит на столик. Теперь между нами нет препятствий.

— Ты мне очень нравишься, Мариана. — Говорит он, наклоняясь к моему лицу.

Его губы оказываются в паре сантиметров от моих. Парень словно ждет позволения, чтобы сократить это расстояние и поцеловать меня. На миг я представляю, что это действительно случится, а затем вдруг подаюсь в сторону:

— Мне нужно на воздух. Прости! — Бросив на него извиняющийся взгляд, толкаю дверь на веранду. — Я ненадолго!

Оказавшись по ту сторону двери, я сбегаю по ступеням с веранды и мчусь в сад. Сердце колотится, щеки горят. Я жадно глотаю ночную прохладу и удаляюсь все дальше в заросли акаций — туда, где меня никто не увидит, и где можно будет спокойно отдышаться.

Он что, собирался меня поцеловать? А разве не положено сначала предложить стать его девушкой? Боже, нет — я просто перечитала старомодных романов. Сейчас все гораздо проще. На самом деле, я просто волнуюсь из-за отсутствия опыта. Мне вот-вот исполнится восемнадцать, но я еще ни с кем не целовалась.

Игра в бутылочку в восьмом классе не считается — мы с одноклассником просто пару раз задели друг друга губами. Неуклюжий, детский поцелуй. А потом моя жизнь безвозвратно изменилась: заболела мама. И каждый мой день превратился в дежурство возле ее кровати.

Именно тогда я всерьез увлеклась литературой — мне казалось, что, чем больше книг я буду читать ей вслух, тем сильнее маме захочется задержаться в этом мире, и тем яростнее она будет бороться.

Но рак дерется не по правилам. Он всегда бьет там, где ты не выставил защиту. Знает все твои ходы наперед. Смеется над твоей беспомощностью.

Я останавливаюсь у раскидистого розового куста.

Запах буквально накидывает на меня невидимое лассо — не дает идти дальше, подтягивает к себе. Я беру нежный бутон пальцами, наклоняюсь и медленно вдыхаю его аромат. Он божественен. А затем негромко вскрикиваю потому, что острый шип вонзается мне в указательный палец.

— Ай!

У красивого цветка надежная защита — он ранит прежде, чем ты попытаешься его сломать.

Облизав ранку, я спешу по дорожке к дому. Нужно промыть ее и заклеить пластырем. А еще это больно — шип вошел ненадолго, но глубоко, и теперь кожу саднит.

Узкое платье мешает мне двигаться быстро, украшение на цепочке бьет в спину, да еще и каблуки — попробуй-ка пройти на них по каменной дорожке в полутьме. Задача не из легких! Особенно, когда путь освещает лишь натянутая по верхушкам деревьев гирлянда огоньков.

Я прохожу мимо прудика с экзотическими рыбками, сворачиваю к мостику, за которым большим пятном светлеет особняк Лернеров, а затем прохожу мимо беседки, увитой плющом.

Спотыкаюсь о неровный край камня и… застываю на месте, придержав подол платья.

Что…

Я узнаю его сразу.

Кай стоит возле шпалерной декорации, обвитой зеленью. Его ноги широко расставлены, веки прикрыты. А перед ним на коленях, прильнув к паху, стоит девушка. Виктория Лернер — я узнаю ее по аппликации на полупрозрачной белой блузке.

Она активно двигает головой, а Кай направляет ее движениями руки, лежащей на ее затылке.

Он замечает меня спустя буквально долю секунды, и его глаза вспыхивают внезапным удивлением.

Нет…

Девушка пытается что-то сказать, но ладонь Кая не пускает — твердым повелевающим движением он заставляет ее продолжать, властно притягивает к себе. Она пытается сопротивляться, издавая глухие нечленораздельные звуки — и это явно не стоны удовольствия. Я вижу, как ее длинные ногти беспомощно впиваются в его живот и бедро.

Какая же мерзость…

Если бы он ее просто целовал, моим естественным желанием было бы пройти мимо. Но я застала другой, гораздо более интимный процесс. Наверное, девушка встала перед ним на колени по доброй воле, и закончили бы они свои ласки уже в совсем других позах, если бы им не помешали.

Почему это вообще волнует меня? И почему вдруг так тяжело стало дышать?

Не боясь перепачкать кровью платье, я подтягиваю подол выше и убегаю оттуда. В висках колотятся лишь мысли о том, чем там занимались эти двое, и как это выглядело.

В тот день, когда мы познакомились, из его сумки выпала целая куча презервативов. Разумеется, он занимается этим постоянно. Кай — опытный. Судя по тому, как он выглядит, и вообще. Девчонки сами готовы подстилаться под него, лишь бы заполучить хоть каплю внимания.

Мне не стоит думать о нем!

Не стоит.

Я вхожу в дом и окунаюсь в клубы табачного дыма. Музыка долбит, басы отдаются в грудной клетке, звенят в ушах.

— Эй, ты одна, малышка? — Тянет ко мне потные руки какой-то небритый тип в растянутой майке кислотного цвета.

Я оглядываюсь. Макса нигде нет, а он сейчас бы пригодился.

— Улетим? — Предлагает мне небритый, проводя пальцами по предплечьям.

Он показывает язык, и я вижу на его кончике маленькую синюю таблеточку в виде сердечка.

— Слушай, вали отсюда! — Раздается голос Алины.

— Ты у меня сейчас сам улетишь. — Отталкивает его в сторону Ник. — Туда, откуда не возвращаются!

Незнакомец возмущается, но, к счастью, не пытается затеять драку. Отходит в сторону, показывая нам неприличные жесты. Друзья очень вовремя оказались здесь и вызволили меня из его лап.

— А где Макс? — Тяжело дышу я.

— Парни из его команды вытащили его на сцену. — Объясняет Алина, заправляя рыжие пряди за уши.

— Вообще, это не сцена, а угол гостиной. Он сейчас толкает в микрофон тосты, сидя на мраморном коне — любимой статуе своего папочки. Слышишь? — Поднимает палец вверх Никита.

Из соседнего помещения слышатся задорные выкрики сквозь музыку.

— Мне нужно в ванную. — Показываю ему руку, с которой прямо на платье капает кровь.

— Что случилось? — Подруга берет мою ладонь и разглядывает рану на пальце.

— Розовый куст.

— Вы с ним что, подрались? — Играет бровями Ник.

— Нужна аптечка. — Обрывает его Алина.

— Сейчас поищу. — Кивает он и уходит.

— Идем, — подруга подталкивает меня в сторону коридора. — Ванная — там.

Мы добираемся до ванной комнаты, но она заперта. Подруга колотит в дверь кулаком, и оттуда нехотя вываливается пьяная девица со стаканом.

— Что так долго? — Ворчит Алина.

— Нужно было макияж поправить, — блеет она.

Выходит, пошатываясь, и чуть не расплескивает на нас содержимое стакана.

— Лучше б мозги себе поправила, — вздыхает подруга, провожая ее взглядом. — Надралась в хлам, ноги заплетаются!

— Пшла ты! — Взвизгивает девица и сползает по стене, все-таки обливаясь выпивкой.

Алина пропускает меня вперед и закрывает дверь. Снаружи слышится пьяное хихиканье незнакомки.

— Подставляй руку. — Подруга открывает кран.

— Прости, испачкала твое платье. — пищу я, когда горячая струя касается кожи.

Щекотно и больно одновременно.

— Только подол. — Оглядев меня, констатирует она. — Отрежу его, и все. Будет повод показать ноги!

— Все равно извини. Глупо вышло.

— Глупо вышло, когда ты одна в саду оказалась. — Парирует Алина. — Видела, сколько недоумков здесь собралось? Такое ощущение, что кто-то оповестил их в специальном чате для умственно отсталых.

Я усмехаюсь, и в это же мгновение дверь в ванную широко распахивается. По моей спине пробегает холодок. Это Кай. Злой, запыхавшийся, бледный.

— Ну, вот. Говорю же. — Хмыкает Алина.

— Ты. — Указывает на нее сводный брат. — Выйди.

— Чего? — Тянет она насмешливо.

— Выйди, я сказал. — Бросает он.

И натурально выпихивает девушку из помещения и запирает дверь на защелку. Все происходит так быстро, что я не успеваю даже пискнуть. Грохот музыки остается снаружи, а мы с ним вдвоем, и это соседство не сулит ничего хорошего. Когда он делает шаг и приближается ко мне вплотную, я съеживаюсь.

Кай

Зачем я бежал за ней? Зачем ворвался сюда? Что хотел сказать?

Девушка отступает назад, и вода с ее пальцев капает прямо на платье. Я ударяю по рычагу смесителя, и из крана прекращает течь. Все звуки остаются за дверью, и мне становится страшно, что сейчас она услышит, как громко бьется мое сердце.

— Что тебе нужно? — Произносит Мариана почти беззвучно.

Если бы я только знал…

— Ничего. — Отвечаю тихо.

— Неправда. — Говорит девчонка так уверенно, будто лучше знает, для чего я притащился сюда и заперся с ней в тесной ванной комнате для обслуживающего персонала.

— Тогда может, скажешь мне, для чего я здесь? — Усмехаюсь.

Но мой собственный голос меня предает. Этого не случилось бы, не выпей я несколько бокалов до ее прихода. Алкоголь предательски обнажает эмоции. Или это делает ее взгляд?

Мариана сглатывает. Я вижу слезы, собирающиеся в уголках ее глаз. Снаружи кто-то орет и бьет кулаками в дверь.

— Потому что ненавидишь меня?

Ее ресницы трепещут, пытаясь сдержать влагу, готовую сорваться с век. Девчонка вжимается в угол возле раковины, но бежать от меня ей некуда. Она полностью в моей власти.

— Верно. — Ядовито улыбаюсь я.

— Напрасно. — Едва слышно произносит Мариана.

Она могла подобрать любое слово, но выбрала высокопарное «напрасно». Для чего? Чтобы показаться умнее?

Раздражение в груди растет, превращаясь в настоящий ураган. Разливается напряжением по венам, холодит позвоночник едким нетерпением. Это не ненависть, это что-то другое — гораздо более сильное. Чувства к ней буквально отравляют меня изнутри.

— Я не сделала тебе ничего плохого. — Наивно шепчет сводная сестра.

И снова на дверь снаружи обрушивается грохот ударов.

— Что это? — Я грубо хватаю ее руку за запястье.

Мариана вздрагивает, но не пытается высвободиться. На ее пальце возле небольшой, но глубокой царапины расплывается алое пятно. Кровь, смешиваясь с водой на коже, капает вниз, прямо на платье.

— Ничего.

Но я ощущаю, как она дрожит. И эта дрожь передается мне. Я ошарашен тем, как реагирую на прикосновение к ней — меня едва ли не поводит, как от сильнейшего опьянения. Воздуха не хватает.

— Сюда. — Снова включаю воду и сую ее ладонь под кран, чтобы смыть кровь.

— Ай. — На секунду зажмуривается Мариана.

— Больно?

Алые разводы стекают по краям раковины и прячутся в сливном отверстии.

— Нет. Просто вода горячая.

Она произносит эти слова так нежно, что мне хочется укутаться ее голосом. Я продолжаю одной рукой держать ее за запястье, другой настраиваю воду. За это время ладонь девушки успевает покраснеть. Мариана сжимает зубы, чтобы вытерпеть это.

— Так лучше? — Хрипло спрашиваю я.

— Угу, — отвечает она, едва дыша.

— Нужно обработать и…

— Угу. — Кивает сводная сестра.

В дверь кто-то снова колотится, но я уже не слышу.

Тону в запахе ее волос, струящихся по обнаженным плечам, растворяюсь в омуте широко распахнутых светлых глаз. Смотреть на нее — настоящая пытка, и в любой момент я могу сломаться, но желание видеть эти глаза преобладает сейчас над инстинктом самосохранения.

— Спасибо. — Ее пухлые губы дрожат.

Мариана — воплощение невинности и страсти, в ней легко уживаются нежность и всепоглощающий огонь. Стоит проявить слабость, и этот огонь сожжет тебя до тла. Но меня тянет… Так тянет к ней…

— Не за что, — произношу я срывающимся голосом.

Осторожно отпускаю ее руку и жду, что будет. Она не отстраняется. Стоит и смотрит на меня, не дыша.

— Зачем ты это делаешь? — Шепчу я, приближаясь.

— Что? — Она отводит от лица волосы.

Делает вид, будто не понимает.

От нее пахнет сладостями. Каждый раз, когда вдыхаю этот аромат, будто оказываюсь в кондитерской. Приятный, волнующий и опасный запах.

— Смотришь на меня — вот так.

Она не спрашивает — как. Просто опускает подбородок.

Тогда я касаюсь пальцами ее лица и заставляю посмотреть на меня. Это прикосновение обжигает током. Моя кровь бурлит от потребности стать еще ближе, касаться ее везде — осторожно, нежно, грубо, причиняя боль. Так, как мне захочется. Прямо здесь и сейчас.

Я наклоняюсь и ловлю ее испуганный взгляд.

В ушах шумит, сердце грохочет, в груди ноет от томительного ожидания поцелуя. Если я сделаю это, она не ударит. Уверен в этом. Мариана подчинится и позволит мне все, что угодно. Она тоже хочет этого: ждет моего прикосновения, шумно и отрывисто выдыхая сквозь приоткрытые губы.

Нужно только наклониться ниже, еще чуть-чуть. Ее дыхание обжигает теплом, тело отзывается нервной дрожью, веки девушки смыкаются в предвкушении — остается только сделать ответный шаг. Но вместо этого я отталкиваю ее от себя и сплевываю с досады:

— Серьезно? — Мои плечи вздрагивают от подступающего смеха. — Да ты себя видела, вообще? Неужели, думала, я тебя поцелую?

Мариана обхватывает себя руками и отводит взгляд, словно от удара. Ее красивое лицо идет трещинами, щеки вспыхивают. Теперь она выглядит еще более ошарашенной, чем несколько минут назад у беседки.

— Идиотка, — усмехнувшись, бросаю я.

Разворачиваюсь, распахиваю дверь, расталкиваю собравшуюся там возмущенную толпу и удаляюсь к бару. В глазах щиплет, руки трясутся.

Проклятая кукла! Неужели, она думала, что я решусь на это? Смотрела на меня своими большими кукольными глазами, тянулась губами… Черт, почему никак не получается выкинуть ее из головы?!

Я залпом опрокидываю несколько шотов и вдруг понимаю, что мне хочется отмыться — от Вики, от ее слюны на моей шее и в паху, от запаха ее приторных духов. Но вместо этого припадаю губами к горлышку бутылки и пью. Горькая жидкость обжигает внутренности и притупляет боль — ту, что глубже, ту, что внутри. Боль, которая разъедает мое сердце, превращая гнев в стыд.

Мариана

Я просыпаюсь, ощущая себя совершенно разбитой. Из зеркала на меня глядят красные глаза и опухшее лицо. Смотрю на забинтованный палец — Алина вчера обильно полила его спиртом и неумело обмотала бинтом. Зато концы завязала «бантиком».

Я улыбаюсь.

А потом передо мной проносятся события прошлого вечера, и снова становится грустно. «Неужели, думала, я тебя поцелую? Идиотка!» Этими словами он словно провернул нож в моей груди. Я почувствовала себя такой униженной, что почти ощутила эту боль физически.

Как он мог? Ведь Кая влекло ко мне. Я видела, он хочет меня поцеловать, видела по его глазам. Или он просто издевался? Играл со мной, чтобы ударить больнее? Неужели, его ненависть настолько сильна, что он притворялся ради мести?

Мне показалось, он искренне тянулся ко мне. Не было того холода, что бывает обычно — в его взгляде, в движениях, словах. Как же жестоко я ошиблась…

Он просто был пьян. Спутал меня с одной из тех, что готовы ублажать его в беседке, туалете, или где придется. Этот парень совершенно не стоит того, чтобы тратить свое время на мысли о нем. Агрессивный, тупой, озабоченный юнец!

Я проверяю телефон. Там куча сообщений от Алины. Макс подвез меня до дома, а они с Ником остались на вечеринке. Теперь ее волновали лишь вопросы о том, целовалась ли я с Лернером, и делали ли мы это с языком.

Решив не отвечать и помучить ее подольше, я погружаю ноги в мягкие тапочки и иду принять душ. За дверью комнаты моего мучителя стоит тишина. Не может быть, чтобы он поднялся так рано и отправился на тренировку. Я видела его вчера у бара перед тем, как уехать с Максом — он опрокидывал в себя стопки с алкоголем одну за другой. Наверное, отсыпается.

Если честно, Макс Лернер покорил меня вчера своей заботой. Он открыл для меня дверцу автомобиля, одолжил свой пиджак, когда я замерзла, и постоянно шутил, чтобы поднять мне настроение. У него отличное чувство юмора. И манеры. И вообще, он из тех парней, кого Харри бы одобрил, не задумываясь. Приятный молодой человек из хорошей семьи.

Я вхожу в ванную, все еще погруженная в мысли о нашем разговоре перед сном. Макс говорил со мной о своих любимых книгах и внимательно слушал, когда я давала ему рекомендации по чтению. Он пригласил меня на свидание, и я обещала подумать, ведь мне нужно готовиться к отбору на интенсив. «Понимаю», — сказал он. И это было так… мило.

Я снимаю пижамные шорты, футболку, белье и рассматриваю себя в отражении зеркала. «Да ты себя видела?» — звенит в голове. Значит, я для него недостаточно хороша? Я хуже той девицы, что стояла перед ним на коленях? Хм, его право так думать. Может, я не такая уж яркая, но точно не хуже других.

Улыбнувшись своему отражению, отдергиваю в сторону шторку и… замираю потому, что вижу Кая, спящего в ванной прямо в одежде. Он лежит, свернувшись клубочком, но, услышав шум, лениво приоткрывает один глаз.

— А-а-а! — Начинаю визжать я.

И пытаюсь прикрыться руками.

Парень дергается от неожиданности, приподнимается и едва не ударяется о кран.

— Твою мать… — Хрипит он, потирая глаза.

Я бросаюсь к своей одежде и пытаюсь прикрыться ею вместо того, чтобы надеть. Пячусь спиной к двери, но для того, чтобы повернуть ручку мне нужно использовать одну из рук, а для этого придется оголить одну из частей тела.

— Черт!

— Твою мать… — стонет Кай. — Да не ори ты, у меня голова…

Он зажмуривается.

И я, пользуясь тем, что он закрыл глаза, наваливаюсь на ручку, толкаю дверь и выбегаю из ванной комнаты.

— Что за шум? — Спрашивает Рита, когда я едва не налетаю на нее в коридоре.

— Ваш сын! — Киваю в сторону. — Он спал там!

Ее брови взлетают на лоб. Женщина оглядывает меня с головы до ног, а затем бросается в ванную.

— Ты опять за свое?! — Слышится ее голос.

Я забегаю в свою комнату и останавливаюсь на пороге, чтобы дослушать.

— Мам, отстань! Не ори!

— Где ты так надрался?

— Не твое дело.

— Ты ж вроде завязал? Начал заново в новой команде?

— Кому-кому, но не тебе корить меня за выпивку!

Кай

Я избегал ее больше недели. Понял, что боюсь. Ее боюсь. И себя — того, каким становлюсь рядом с ним. Никчемной тряпкой, безвольным.

Сводная сестра умела пробираться в душу: своим ясным взглядом кристально-чистых, прозрачных голубых глаз, своей смущенной улыбкой, взмахом ресниц, нечаянным словом.

Она настолько глубоко забралась мне в голову, что проросла и пустила там корни. Свила гнездо. Заполнила каждую клетку моего организма.

Отравила собой.

У меня не получалось забыться даже на изнурительных многочасовых тренировках. Мысли о ней должны были выйти с по́том, которым пропитывалась насквозь моя форма, должны были покинуть меня вместе с усталостью и переутомлением, но они оставались там, внутри меня — круглосуточно. И на тренировках, и между ними, и на играх, и в университете, и когда я возвращался домой.

Я думал о Мариане, когда слышал ее голос в гостиной, и когда видел ее в саду. Я думал о ней, даже когда не сталкивался с ней больше двух суток. Постоянно. Она стала моим изматывающим наваждением. Она делала меня слабым и уязвимым, даже когда не находилась рядом.

— Соберись! — Сказал мне тренер после второй игры. — Не знаю, где ты, но не здесь, Турунен. Реши свои проблемы, или больше не выйдешь на лед!

Я понимал, о чем он. Но дело было гораздо серьезнее, чем полагал тренер.

Моя проблема просыпалась в шесть утра под глупую песенку Арианы Гранде, на цыпочках пробиралась в ванную и тихо напевала там, стоя под душем. Моя проблема куталась в тонкий плащик, стоя в ветреную погоду на остановке, или собирала желтые листья охапками по пути домой — не для того, чтобы сделать фото и выложить в соцсетях, а чтобы поставить их в вазу на веранде или в бабушкиной комнате.

Она задерживалась на учебе допоздна — сидела в библиотеке, обложившись книжками, и задумчиво грызла кончик карандаша, делая пометки в своем ежедневнике.

Я знал, чем занимается моя проблема, даже если не хотел этого. Все парни вокруг словно сошли с ума, говорили только о ней. И у меня закипало внутри всякий раз, когда кто-то размышлял вслух, перепадет ли что ему, если она даст от ворот поворот Максу Лернеру, таскавшемуся за ней буквально по пятам.

Но не мог же я бить каждого, кто произносил имя моей сводной сестры? Нет.

Но хотел.

Кривая ухмылка Виктора только подтверждала опасения — друг видел, что я уязвлен. И что думаю о ней. И что все это не просто так. Что засела она у меня занозой — в кишках или в сердце, этого я сам и не знал. Только все мои эмоции сразу отражались на моем лице.

Я не понимал. Что она со мной делает, и как у нее это получается. Но только после вечеринки в доме Лернеров все стало намного хуже. Наверное, и Харри точно так же когда-то поддался этой слабости и потерял контроль над своей жизнью.

Его околдовали.

Но я не позволю сделать это с собой. Я буду бороться. Отчаянно, из последних сил. Я не поддамся этим чарам. Я…

Это все было враньем. Я врал сам себе.

И понимал это всякий раз, когда видел ее хрупкую фигурку, сидящую на качели в саду. Она читала свои долбанные книжки. А вечером Мариана плавала в одиночестве в бассейне. А когда она поздно возвращалась домой — я тут же бежал к окну, чтобы проверить, не привез ли ее на своей пафосной тачке сраный Лернер.

И успокаивался, если это было не так.

Моя жизнь превратилась в полное дерьмо. И одно я знал точно — виновата в этом была моя сводная сестра.

* * *

У меня больше не получается терпеть. Пообещав себе, что это всего лишь минутная слабость, я выхожу из комнаты.

В доме тихо, но я все равно прислушиваюсь, и сердце замирает. Все уже давно спят.

И она тоже.

Затаив дыхание, кладу ладонь на ручку двери, и та поддается. Вхожу в ее комнату, делаю несколько шагов и останавливаюсь. Нужно бежать. Из этой комнаты, от нее, из ее жизни, но у меня уже не получится. Не сейчас — не когда я здесь и ощущаю аромат ее кожи, волос и слышу ее ровное дыхание.

Мариана спит. Ее силуэт ласково оглаживает серебристый свет луны из окна. Она лежит, по-детски подмяв под себя одну из пестрых диванных подушек и забавно поджав губы. Ее волосы разметались по постели, а на ресницах блестят отражения звезд.

Мариана никогда не была уродиной. Да и идиоткой тоже. Я врал ей. И делал это, чтобы обезопасить в первую очередь себя. Потому что только ей под силу было прорваться под мою броню и обнаружить там маленького испуганного мальчищку, который ненавидел весь мир только из желания никогда не испытывать никаких других чувств.

В тот вечер, когда я чуть не поцеловал ее, она смотрела на меня так, будто знала это. А я не собирался открывать себя никому.

Мариана безмятежно спит и улыбается во сне. Девичья грудь туго натягивает ткань футболки, короткие шортики обнажают молочного цвета кожу на стройных бедрах, и я ловлю себя на мысли о том, что хочу быть на месте этой подушки, впитавшей запах ее волос, и хочу обнимать ее так же, как это одеяло, накрывшее ее тело.

Мне хочется наклониться и осторожно коснуться ее губ — так, чтобы она не проснулась и не узнала об этом. Но девчонка открывает глаза раньше, чем я успеваю сделать шаг и осуществить задуманное.

И я застываю.

Но Мариана не кричит, не двигается и не делает ничего, чтобы прогнать или пристыдить меня. Просто смотрит и молчит. А ее взгляд, я не могу его понять. Так смотрят на случайного знакомого — будто ждут приветствия или пояснений, не собираясь первым заводить разговор.

Я сглатываю, и, кажется, этот звук разносится эхом по девичьей спальне.

А она продолжает выжидающе смотреть — не пытаясь прикрыться одеялом до самого горла или отдернуть низ шортов. И никто из нас не дышит.

Я знаю, что будет дальше, если сделаю шаг. Она станет «одной из», и мне полегчает. Но меня останавливает то, что я не знаю, что будет с ней. Вымарав себя во мне, смердящем от запаха табака и других женщин, Мариана уже не будет собой. И узлы между нами завяжутся еще крепче.

Поэтому я разворачиваюсь и выхожу.

А оказавшись в своей комнате, долго прислушиваюсь — не щелкнет ли замок. Но этого не происходит.

Неужели, она ждала, что я приду?

Мариана

— Ну, так что? — Пытает меня подруга, когда мы идем через парк в сторону остановки. — Это свершилось?

— Что именно?

— Не второе пришествие, конечно! — Вздыхает Алина. — Я про Макса! Он тебя поцеловал?

— Ах, ты об этом. — Я отвожу взгляд.

Она взбивает копну рыжих волос:

— Так да или нет?!

— Неужели, это так важно? — Кручу в руке яркий кленовый лист.

— Конечно, важно! Я уже начинаю переживать! Ты же знаешь парней: промаринуешь лишнего, и сорвется с крючка. Ах, да, ты же не знаешь. — Алина запрыгивает в кучу желтых листьев и пинает их ногами. Те разлетаются в разные стороны. — Терпения у парней — кот наплакал. Они готовы неделями ухаживать за той самой, но если зазвенят яйца, идут к той, что ближе и доступнее: так ожидание близости с девушкой мечты из мучительного превращается в сносное.

— Хочешь сказать, если я не позволю Максу поцеловать себя, он пойдет за этим к другой?

— Эйфории от поцелуя ему хватит на пару дней, а потом захочется главного блюда: собственно, о нем я и толкую.

— Я должна переспать с Максом, чтобы он не переключился на кого-то другого?

— В теории — да. Но не обязательно прямо сейчас, обычно девушки чувствуют эту грань: когда парень уже достаточно вытерпел и вот-вот готов соскочить. Ты же для чего-то принимаешь его ухаживания? Так? Значит, он тебе интересен?

— Я не заставляю его общаться со мной. Она пару раз подвозил меня. Плюс, мы еще пару раз болтали в перерывах между занятиями. Макс приглашает меня на свидание в эти выходные — это считается ухаживанием? Неужели, я что-то должна ему за это?

— Хотя бы, поцелуй. Если он тебе приятен. — Алина поднимает с земли охапку листьев и взметает в воздух над нашими головами. — А если нет, то лучше сразу скажи ему об этом. Как твоя подруга, я должна тебя предупредить: если парень не вызывает у тебя никаких чувств, если нет желания его целовать, то дальше оно и не появится. Ждать бесполезно. Лучше не тратить ни его времени, ни своего.

— Макс мне приятен. — Задумчиво говорю я. Наклоняюсь, выбираю из кучи два ярко-красных листика и подношу к глазам. Солнце пробивается сквозь его тонкую структуру, и каждая прожилка наливается алым цветом, точно кровью. — Он милый, галантный. Просто мы не торопим события.

— Господи Боже, да просто скажи: он тебя возбуждает, или нет?! — Хохочет Алина, падая задницей на кучу листьев. — Тянет тебя к нему? Температура поднимается, если он берет тебя за руку? В животе щекочет? Дар речи теряется? Чувствуешь смущение? Ощущаешь себя голой под его взглядом? Хочешь его? Представляешь, как вы с ним… — Она закатывает глаза и делает неприличные движения.

Меня словно ледяной водой окатывают.

Все то, о чем говорит Алина, я испытываю — только не с Максом. Каждый раз, когда на меня смотрит мой сводный брат, я чувствую себя обнаженной: независимо от того, есть на мне одежда, или нет. Это происходит каждый раз, когда мы сталкиваемся взглядами, и усиливается, если остаемся наедине.

Вот как сегодня ночью, когда я почувствовала его присутствие в своей комнате, и когда увидела в темноте его силуэт. Он стоял рядом с моей кроватью и тяжело дышал, а мне оставалось гадать — для чего он явился: оскорбить меня, запугать, поглумиться или поговорить. Но каким бы ни был повод, я знала — он не причинит мне вреда. Не сможет.

Я знала, что если он захочет, позволю ему все — в полном смысле этого слова.

— Алина! — Вскрикиваю я. — Осторожно!

Она так красочно и ярко изображала нашу с Максом страсть, сидя на куче листьев, что не заметила крошечного грязно-белого котенка, прячущегося среди листьев.

— Что? — Хмурится подруга.

— Там. — Я опускаюсь на колени и вытаскиваю его из-под желтой листвы. — Наверное, хотел погреться. Удивительно, как ты его не зашибла!

— Кроха! — Подползает к нам Алина.

Малышу всего пара недель от роду, глазки только открылись, но гноятся, а лапки тонкие, и шерстка на них совсем короткая, редкая. Зато коготки — длинные и очень острые: от страха котенок сразу впивается в мой плащ и начинает жалобно пищать.

— Одно пузо и башка, — качает головой Алина, — а лапки — тонехонькие! Наверное, потерял мамку.

— Думаю, он голоден и напуган.

— Не вижу поблизости кошку с выводком котят. — Хмыкает подруга, оглядываясь. — Куда нам его теперь?

Кроха так крепко вцепился в меня и так протяжно мяукает, что мое сердце сжимается.

— Возьму его себе. — Провожу ладонью по мягкой шерстке, и котенок утыкается носом в мою подмышку. — У мамы была аллергия, поэтому мы никого не заводили. А сейчас… сейчас вроде как можно.

— Тогда предлагаю отменить поход в магазин за вкусняшками и наведаться к ветеринару. — Улыбается подруга. — Этому сорванцу понадобятся капельки для глаз, глистогонное и корм. Ну, и, может, какие-то обследования проведут. Хотя, в целом он выглядит здоровым. Вот увидишь, вымахает, как лошадь! Не пожалеешь, что взяла его себе!

— И лоточек купим. — Улыбаюсь я, прижимая к груди теплое кошачье тельце.

— И совочек. — Хихикает Алина, поглаживая спинку малыша.

— У него пятнышко на лбу в виде сердечка. — Умиляюсь я, разглядывая нового питомца.

— Все, это любовь. — Стонет подруга. — Назови его Максиком.

— Ну тебя! — Смеюсь я.

Меня переполняет какое-то неизвестное чувство. Я снова становлюсь ребенком, который радуется появлению друга. Раньше взрослые мне не разрешали заводить животных, а теперь я сама — взрослая.

— Почему бы тебе не подать в опеку на признание полностью дееспособной?? — Словно читая мои мысли, спрашивает Алина, когда мы подходим к ветеринарной клинике. — Оформишься вспомогательным персоналом в фирме, в которой наследуешь долю акций от родителей, и сможешь управлять своими делами сама. Зачем нужно терпеть в своем доме чужих, по сути, людей?

— Я думала об этом. — Говорю, вспоминая про Кая и то, как он меня принял. — Но знаешь, они замечательные люди. Вчера, заплетая мне косы вечером, Рита сказала, что всегда хотела дочку, а Лео иногда дает мне уроки танцев. Они ужасно милые и добрые, и… с ними весело. К тому же, мне приятно заботиться о бабушке Хелене. Я чувствую от нее тепло, и она относится ко мне как к родной.

— Ты слишком добра. — Фыркает Алина. — Тебе нужна вакцина от излишней доверчивости!

— Да и осталось всего несколько недель до моего совершеннолетия! Мне исполнится восемнадцать, и что? Что это изменит?

— Ты сможешь не терпеть их в своем доме. — Улыбается подруга. — Они получат к нему доступ только ближе к весне, когда можно будет начинать дележку имущества твоих родителей. Как вообще, по-твоему, это справедливо, что ты должна делиться с кем-то тем, что твои родители нажили тяжким трудом?

Мы входим в клинику, и я поворачиваюсь к Алине.

— Кай, может, и высокомерная задница, но он — кровный сын Харри, потому имеет полное право на свою долю наследства. А Хелена — мать моего отчима.

— А тебе хватит и того, что останется после дележки, да? — Хмыкает она.

— А деньги — не главное в жизни.

— Скажи это тому, у кого их нет.

— Кай был лишен отцовской заботы, это не справедливо. — После паузы говорю я. — Нужно это хоть как-то возместить.

— А ты, стало быть, мать Тереза? — Морщится Алина. — Рождена, чтобы сеять справедливость на земле за свой счет?

— Может быть, я слегка наивна.

— Слегка. — Разводит руками подруга. — Зато, когда эти цыгане растащат твой дом по винтикам, тебе точно придется очаровывать Лернера, чтобы не побираться по углам и не кричать: «Свободная касса!» Да, Максик? — Она чешет подбородок котенку, который выполз из-под моего плаща, чтобы посмотреть, что за шум. — Да, мой дорогой.

— Чем могу вам помочь? — Спрашивает девушка на ресепшене.

И я с облегчением выдыхаю: неприятный для меня разговор подошел к концу.

* * *

Нагруженные сумками, мы возвращаемся домой.

— Кто это? — Встречает нас Рита. И, заметив найденыша, рассыпается в нежностях: — Какой хорошенький! Дай-ка его сюда!

— Вот видишь, — говорю я Алине, глядя, как мои новые родственники носятся с котенком. — Как их не любить?

— Действительно. — Хмыкает она.

Вечер мы проводим, отмывая кота шампунем от блох и проводя прочие необходимые манипуляции. Когда восторги постепенно стихают, я спешу поднять питомца в свою комнату — пока не вернулся с тренировки Кай. Алина поднимается вслед за мной.

Малыш выбился из сил, поэтому моментально засыпает, свернувшись клубочком под окном на старом махровом полотенце. А мы лежим вдвоем на моей кровати в пижамах и смотрим новый молодежный сериал от Нетфликс.

— Я бы тоже хотела, чтобы меня любили по-настоящему. — Мечтательно произносит Алина.

— А разве не важнее любить самому? — Кладя в рот маршмеллоу, спрашиваю я.

— В паре всегда кто-то один любит, а другой позволяет себя любить. — Задумчиво произносит подруга. — Первый всегда страдает больше.

— Потому, что второй однажды может встретить того, кого сам будет любить сильнее?

— Да.

— И все равно я хочу любить. — Говорю я.

— Пойду, принесу попить. — Усмехается Алина, встает и выходит из комнаты.

Я лежу, глядя, как на экране мальчишка влезает в комнату к девчонке через окно. Он — матерый герой-любовник, разбивший не одно девичье сердце, самый популярный парень, встречаться с которым мечтает каждая. Она — неопытная старшеклассница, новенькая в их школе. Он ложится к ней в постель, не спрашивая, она — не противится происходящему. После — полнейшее недопонимание. Оказывается, она была девственницей и хотела любви, а он — лишь развлечений.

Тот момент, когда понимаешь, что все неправильно, но поступить по-иному не можешь. Разве в жизни такое не случается? Довольно часто.

В какой-то момент я понимаю, что Алина долго не возвращается, и иду за ней. Спускаюсь по лестнице, направляюсь к кухне и останавливаюсь. Потому что слышу их голоса: ее и Кая.

— Значит, тебе нравится хоккей? — Спрашивает он.

Я делаю шаг и вижу их. Подруга сидит на столе, а Кай стоит рядом, нависая над ней.

— Может быть… — Хихикает она.