Глава 8. Спасатели
В главной роли Кира Васильева
Говорят, существует такой синдром – кажется, синдром спасателя. Но я не уверена. В общих чертах я подозреваю, что он диктует нам помогать несчастным, жалеть их, отдавать последнее. При этом вовсе не обязательно делать это с улыбкой святого милого ангела, чаще всего я проклинаю себя, а руки все равно тянутся решать чужие проблемы. И мне кажется, это то, что я делаю, сидя на кухне Кира, пока надо мной стоит Юля Ковалева и, больно дергая за волосы, обесцвечивает корни. К сожалению, не себе.
Я не пожалею об этом. Я не пожалею об этом. Я не пожалею об этом…
– А ты точно знаешь, что делаешь?
– Ой, да! Я всю жизнь маме обесцвечивала волосы. В салон ехать было далеко. Нет, у нас был кабинет, но там… ну… мама поругалась с парикмахером, и с тех пор я ее в бане обесцвечивала.
– В бане, – киваю я, прощаясь с волосами, которые верой и правдой отращивала столько лет, используя маски, кондиционеры, сыворотки и все то, что так ругает Кир, когда заходит в ванную.
– Не бойся, мы всю жизнь этой краской красим.
Я с тоской смотрю на коробочку, купленную, кажется, в супермаркете на первом этаже. Пахнет не так, как то, чем меня красили в салоне, но я на это подписалась и должна терпеть.
Сегодня воскресенье. Обед. Кира второй день нет дома, и я начинаю сходить с ума. Потому что он все эти дни вообще мне не пишет, сообщения до него не доходят, а я понятия не имею, как запускать сушильную машину, которая почему-то просто пищит, когда я пытаюсь ее включить. Я отправила штук тридцать сообщений с просьбой объяснить, что с сушкой. Я не знаю, куда вешать вещи, мне не в чем ходить по дому, и я (сгорю за это в аду) стащила у Кира его футболку с логотипом горного клуба. И от отчаянной тоски (по сухим вещам, разумеется) совершила ошибку – ответила на сообщения Юли, которая решила узнать, как проходят выходные. Мы разговорились, и вот она уже красит мне волосы. Я сижу, вцепившись в полотенце, – надеюсь, краска не попадет на футболку Кира и потом не окажется, что это суперредкая футболка, которая досталась ему как память о трагически погибшем в горах друге.
– Я и брови тебе сделаю. И ногти, хочешь?
– Что?
– А я подрабатывала, чтобы платить за общагу, – улыбается Юля в отражении вытяжки, к которой я сижу лицом. – Ну-у… сорок минут – и готово!
– Может, не надо прям сорок? – с опаской спрашиваю я. Кожа будто немного горит. Не помню я таких ощущений от покрасок в салоне.
– Да ладно, все будет хорошо, я сто раз так делала.
– Но я почти блондинка. Мне там надо-то совсем чуть-чуть.
– Ну хочешь, полчаса подержим? У моей мамы волосы черные, так что, может, и получаса хватит, да?..
Юля беспечно пожимает плечами и начинает бродить по квартире.
– Круто тут… это твоего брата?
– Он мне не брат.
– Па-а-а-а-рень? Как же я мечтаю, чтобы у меня наконец-то появился парень… – В сотый раз это слышу, а она рассказывает опять, как в первый.
Ковалева садится на диван и обнимает подушку.
– Нет, он мне не парень. Он мой друг.
– Ну, где друг, там и…
– Нет. Это… вроде как табу в нашей семье. Кто угодно, но не он. Да и мы друг другу точно не подходим.
– А он свободен? Друзья есть? – Теперь Юля с ногами забирается на диван и от перенапряжения подпрыгивает. – Познакомь, пожа-а-алуйста. Я в жизни сама себе никого не найду.
– Найдешь, конечно, ты милая, – бормочу я, поглядывая на часы.
Уже хочется бежать смывать чертову краску. И чем были плохи отросшие корни? Жила бы и жила с ними. Мастер меня убьет, потому что раньше я красилась в салоне, где отдавала бешеные деньги за каждый час его работы. Это было равно зарплате, которую я получаю сейчас, и… спасибо, папа, за мое беззаботное и шокирующе богатое детство. Я и не знала, что жуткая транжира.
– Нет, я болтливая…
– Я тоже.
– И лишний вес…
– Не критичный.
Я смотрю на нее так внимательно, что Юля, будто подчинившись взгляду, встает на пол, расставив руки.
– Вот что бы ты поменяла?
Я разглядываю Юлину фигуру, и, честно говоря, мне кажется, она заметно похудела за последний месяц. Сантиметров на пять ниже меня, и всего килограммов на семь тяжелее. Ну так, на глаз. Вообще-то она смотрится очень мило. Эдакая Бернадетт Ростенковски, только с рыжим каре.
– Ну сколько тут лишнего веса? Все у тебя нормально.
– Тебе легко говорить, тебе везет!
Закатываю глаза и отворачиваюсь. Ненавижу эту фразу.
– И тем не менее у меня тоже нет парня, так что, видимо, дело все-таки не в болтливости и не в весе. И… слушай. Говорю как… друг.
– Мы!..
– Это фигура речи, – пресекаю Юлины восторги, выставив перед собой руку. – Но слишком много ресниц. Может, в следующий раз нарастишь поменьше? Ты милая, у тебя хорошенькое лицо, но с ресницами перебор. Хочешь, вместе поищем референсы?
– Ой. – Она садится обратно на диван, и ее глаза тут же наполняются слезами.
Вот черт.
Вообще-то я думала, она сейчас скажет мне спасибо, что открыла глаза, обрадуется, повиснет на моей шее и воскликнет: «Боже мой! Наконец-то кто-то сказал мне правду! Разве не так должны поступать друзья?»
Но, кажется, Юля совсем не рада. Более того, у нее из глаз катится слеза за слезой, а я чувствую себя ужасным человеком.
– Так. Стоп! Юля, не реви…
И вот всегда я так, чуть что – перехожу на строгий учительский тон. Чтобы не наговорить лишнего, бегу за водой, а Юля тем временем уже икает вовсю.
– Так, Юля, я желаю тебе добра. Просто взгляд со стороны.
Как же чешется голова, мамочки…
– Юля, прекрати. Ну если тебе дóроги ресницы, наращивай, конечно, это же твой выбор, я просто раздаю тут ненужные советы!
– Я… колхозница…
– Неправда.
– Правда. Все так говорят, я слышала.
– Кто?
– Подруги твои.
Я сажусь на колени перед диваном и смотрю на Юлю снизу вверх. У нее ресница торчит в сторону, хочется протянуть руку и убрать, но, кажется, момент неудачный.
– Ну и что? Они в прошлом. Плюнь на них.
– Ты так можешь?
– Ну да.
– Это потому что ты богатая! – Опять двадцать пять.
– Юля, очнись. Мы обе работаем администраторами квеста, у меня нет денег на ресницы и кофе, а еще вчера я отковыривала от ледяной фигуры у центральной елки пятак, потому что не хватало на булочку, а она пахла просто потрясающе. Даже если раньше у меня были деньги, это ничего не значит. Ну и… раз это дало мне уверенность в себе, давай-ка и ты этому поучишься. Еще раз скажешь, что мне повезло, потому что я богатая, я тебя прогоню и поменяюсь сменами с Дашей, поняла?
– П-п-поняла. А с п-п-парнем познакомишь? Я сниму ресницы, правда-правда. Что еще сделать? Могу перекраситься… или… или…
– Ничего. Ничего не делай, умоляю. Лучше смой мне краску с головы, у меня кожа плавится, – шиплю я, понимая, что, скорее всего, я познакомлю Юлю со всеми парнями мира, как минимум потому, что сейчас от ее рук зависит судьба моей прически. А возможно, и целостности черепа.
– Ой, – говорит она.
Какое плохое слово для начала чего-то хорошего! Ой – это начало конца по всем законам Вселенной.
Плохая! Плохая идея, Кира! Нельзя было доверять никому свои волосы.
– Что? Тридцать минут же еще не прошло?
– Нет-нет-просто-они-какие-то-слишком-пятнистые… – тараторит на ультразвуке Юля, приподнимая один кусочек фольги за другим, а мне начинает казаться, что пахнет палеными волосами.
– Бегом. Смывать, – слышу свой строгий глухой голос будто со стороны.
Мы бросаемся в ванную, и Юля быстро срывает фольгу, а мне чудится, что с каждым клочком я теряю по сотне волосинок. То есть их останется примерно пять к концу окрашивания.
– Юля-Юля-Юля… – тороплю я, склоняю голову над раковиной и наконец-то с облегчением выдыхаю.
Прохладная вода остужает жжение кожи, и я делаю глубокие вдохи, выдохи, просто надеясь, что волосы не останутся в раковине. Мои длинные, чудесные волосы.
– Там… остатки хорошего шампуня и маски в шкафу, – слабо говорю я.
Таким тоном произносят последнюю волю умершие. Мне реально страшно, потому что лысина идет далеко не всем и я точно не в числе счастливчиков.
Юля роется в шкафу, раскидывая банки по полу.
– Ого сколько зубных щеток! – восклицает она, вместо того чтобы поскорее найти то, что мне нужно. Щетки? Я что, узнаю, где Кир, этот чистюля, их хранит?
– Где? – Я и сама забываю, в чем дело, и больно бьюсь о кран, из которого на мою голову хлещет вода. – Ауч, ауч, ауч!
– Прости, ой! Это я кран не убрала.
Все в воде. В банках с шампунями, кремами, гелями и еще черт знает чем. Кир говорил, что я слишком много всего притащила, а я не верила, пока не увидела это валяющимся на полу. Наконец замечаю бутылку шампуня, которая лежит в луже открытая, хватаю ее и снова склоняюсь над раковиной, а Юля торопится, чтобы начать намыливать мне голову. Уж проще было бы просто сходить в душ, но я, честно говоря, не представляю, как через голову снять футболку Жукова, которую непременно заляпаю краской, а еще боюсь сама прикасаться к волосам. Вдруг их там уже нет? Это как во время опознания отдернуть с головы покойника простынь. В моем представлении самый страшный шаг.
Она входит в душевую кабину. Тревожная музыка. Раз… и волосы падают ей под ноги. А она с криком оседает на пол, прижав руки к лицу. На фоне звучат истеричные ноты скрипок, девяносто склеек, последний кадр: Кира Васильева лежит лысая на кафельном полу в окружении собственных волос. Конец. Режиссер Альфред Хичкок. Убийца Юлия Ковалева покидает место преступления на ретроавтомобиле по мокрой дороге. Под дождем.
Юля запускает в волосы пальцы и тут же застревает, их просто не продрать. Шампунь как будто не мылится, и я чувствую, что вот-вот начну плакать.
– Нет… нет-нет-нет, – шепчу сама себе.
Если есть высшие силы, я к ним взываю прямо сейчас. У меня и так мало радостей в жизни, мне нужны мои чертовы волосы. Заберите лучше красивую форму ногтей на ногах, их все равно никто не видит.
– Кондиционер, скорее! – говорю я так, будто у нас на операционном столе пациент и мы его теряем. – Там были остатки, отвинти дозатор и дави на бутылку.
Юля перебирает банки, я чувствую знакомый запах и стараюсь успокоиться. Он меня спасет. Он меня спасет.
– Как-то странно… – бормочет Юля.
– Что странно?
– Плохо наносится… Ну…
– А цвет? С цветом-то что?
– Знаешь… – Ее голос переходит на фальцет, и это жутко фальшиво, как никогда не было ни на одном уроке вокала. – Не то чтобы плохо, просто… странно.
– Да что за определение-то опять такое дурацкое? Что значит странно?
– Необычно…
– Юля!
– А ты хной никогда не пользовалась? Слушай, ну у тебя точно что-то с исходным цветом волос. Тебя кто красил вообще? Конечно, тут проплешины появились, чего еще можно ожидать?
Я так больше не могу. Выпутываюсь из рук бедоносицы-Юли и разгибаюсь. Первое, что вижу… Кира за своей спиной в отражении зеркала. Кир. Кирилл Жуков. Мой сожитель. Дома.
Он не отвечал на мои сообщения всего несколько часов назад – и вот стоит и смотрит на меня, сжав дверной косяк. Хмурый, усталый, с небольшой, но видимой издалека щетиной на лице. Я отчетливо вижу в его глазах «О, мне так жаль». Юля пожирает моего соседа глазами, но он ее, кажется, пока не обнаружил и смотрит только на меня. Или на мои волосы?
– Кирилл? – всхлипываю я.
– Мы все исправим, – вздыхает он и в два шага оказывается рядом[11]. – Стоило оставить одну всего на два дня… и как ты собралась самостоятельно жить, беда моя? – ворчит он.
Самостоятельно? Он меня выгоняет? Ну нет, только не сейчас. Хотя я заслужила это точно. Ванная в ужасном состоянии, сушка, кажется, сломалась, и я почти уверена, что на столе видела пятна от краски.
Я все-таки отрываю взгляд от Кира в отражении и перевожу на себя, издав тоненький жалобный писк. Волосы у корня плешивые, где-то синеватые, где-то желтые. И четкая кипенно-белая полоса вдоль всей макушки там, где Юля «обновляла корни», она как будто нимб – чуть ли не светится.
– А ты кто? – спрашивает Кирилл у потерявшей дар речи Юли, которая стоит, вжавшись в столешницу, чтобы стать, видимо, максимально незаметной.
– Я Юля… подруга Киры.
– Коллега, – поправляю я.
Кир тем временем спокойно моет руки, скидывает спортивную толстовку и засовывает ее в стиральную машинку.
– Езжай домой, Юля, дальше мы сами. Такси вызвать? – Кир говорит с ней как самый настоящий взрослый, мне даже становится не по себе. Будто папа пришел с работы и застал дочь с друзьями за разрушением дома.
– Ой, нет. Еще рано, я на трамвае, – лопочет она и ретируется в кратчайшие сроки.
Кир не успевает запустить машинку, а в гостиной уже щелкает замок входной двери.
– Там… сушилка не работает, – сипло говорю я, вцепившись обеими руками в раковину.
Меня сейчас стошнит от ужаса. Мне же так работать завтра. Я выгляжу как видавшая виды барби, которой играет уже далеко не первое поколение девочек. И боюсь, что если сделаю пробор, то увижу по центру огромную лысину, как и положено любой кукле из моего детства.
Кир спокойно жмет запуск, сушилка начинает крутить барабан, потом останавливается и пищит.
– И так все врем… – но я не договариваю, потому что Жуков спокойно открывает какой-то контейнер, похожий на тот, в стиральной машинке, куда кладут порошок, достает из сушки огромную пластиковую штуковину и выливает оттуда в душевую кабину воду. Очень много воды.
– Готово. Сушка снова работает. Просто наполнился резервуар с дистиллятом, – спокойно говорит Кир и наконец подходит ко мне.
– Иди выпей чаю и успокойся. Я приму душ, и мы все решим, – тихо говорит он.
– Это…
– Мы все решим. Сама не расчесывай, хуже сделаешь.
Он не дает истерике ни единого шанса. Я бреду на кухню и оцениваю бардак. Вещи Кира разбросаны, будто он раздевался на ходу – видимо, услышав шум из ванной. На столе коробка с краской, перчатки, миска, воняющая аммиаком, и пятна. Боже, много пятен на столе. Я провожу пальцем по одному из них в попытке стереть – и сердце проваливается в пятки. Идеальное деревянное покрытие, пропитанное бархатным на ощупь маслом, испорчено безобразным желтым пятном.
Он обязан меня выгнать. Мне нечего тут больше делать. Я проблема, большая проблема, и должна признать, что терпеть меня должен только тот, кто породил.
Чтобы не страдать, принимаюсь за уборку, убеждая себя, что это только волосы. Только стол и волосы. А потом срываюсь в пропасть из мыслей: но я столько лет их отращивала и лечила.
Только волосы… Но сколько в них вложено терпения и денег! И стол, он же наверняка стоит столько, сколько мне и не снилось, а я его испортила.
Этого всего бы не случилось, не сбеги я из дома в эту нищую жизнь. Пора признать, что я просто не создана для бедности. Мне нужно собрать вещи и вернуться домой. Попросить у папы прощения, сказать, что он прав. Что я глупая, беспомощная идиотка. Что не нужна мне никакая работа, а может, даже образование, хоть маму это и расстроит, но будем смотреть правде в лицо: я одна из тысячи хорошеньких мордашек и за месяц даже не накопила на курсы, значит, не так этого и хочу. А дальше… всю жизнь буду жить в родительском доме, помогать маме с ее расписанием дел и списками покупок, подменять папиного водителя, руководить помощниками по хозяйству и носить шелковые домашние костюмы.
Как же сильно я обиделась на отца и как я понимаю его теперь. Я бестолочь. И порчу Киру жизнь. Возможно, даже личную. Он мог бы сейчас поехать к своей этой «девушке», а не носиться со мной.
– Ар-р-р-р! – бессильно рычу, обращаясь к потолку, и сажусь на диван.
Мокрые спутанные пряди везде цепляются, липнут и стягивают кожу. От рюкзака Кира несет костром и школьной раздевалкой мальчиков. А я жутко голодная. Настолько, что голова начинает болеть.
Не знаю, сколько я так сижу, пожалуй, один выпуск разбора катастроф, где знакомый голос ведущего рассказывает про столкновение самолетов в аэропорту Лос-Родеос. Я уже раз десять про это смотрела, так что без интереса наблюдаю за реконструкцией событий и отвлекаюсь этим от голода и неприятных ощущений. Кир выходит как раз под титры, значит, его не было двадцать три минуты минимум, а то и больше, раз я успела отмыть его столешницу от краски и погрустить над пятнами.
– Тенерифе. Я там был, – спокойно говорит он, стоя по другую сторону дивана и склонившись надо мной.
Я жду чего угодно, но не того, что Кир делает дальше. Давит мне на плечи, чтобы выпрямилась, и расправляет мои пакли-волосы по спинке дивана.
– Нет! – восклицаю, когда вижу в его руках расческу.
Он просто вырвет мне остатки волос. Они обломаются, и я потеряю последнее.
– Теперь нужно расчесать и высушить голову. Иначе мы не сможем никуда поехать. Тише. Я аккуратно, ты же знаешь. Больно не будет. А теперь включай свои авиакатастрофы, если это тебя успокаивает, и жди.
Запах костра и раздевалки мальчиков теперь перебивает гель для душа Кира. Волосы больше не мешают, потому что они аккуратно разложены по спинке дивана, а еще, услышав, что у меня урчит живот, прежде чем начать меня мучить расческой, Кир приносит из кухни банан:
– На, так хотя бы дотерпишь до ужина. Скоро я тебя накормлю. Включай давай, не терпится узнать, что там за чудо случилось в Хитроу с «Боингом-777».
Я жую банан, включаю видео и начинаю всхлипывать от боли, пока Кир медленно распутывает комок из волос. Ощущение, будто он разбирает их по волосинке, прочесывая каждую прядь отдельно.
– Все плохо?
– Тш-ш… смотри давай, тебе это еще пересказывать всем моим друзьям.
Я дергаюсь, не успев воскликнуть «К тебе что, придут друзья?», и на глазах от боли выступают слезы, потому что Кир все еще держит прядь моих волос в руках и я всерьез беспокоюсь, как бы она там не осталась.
– Видишь, все хорошо, они расчесываются, разве это не главное?
Я пожимаю плечами. Хочу есть банан, смотреть реконструкцию и не думать о волосах. И о столе, который еще не видел Кир.
– И кстати, медведи зимой спят, так что привет я никому от тебя не передал. Может, сама съездишь с нами весной?
– М-м-м… – мычу в ответ. Если заговорю, то разрыдаюсь.
– Все, все почти готово.
Я не чувствую боли, только пальцы Кира на коже головы у висков, потом на затылке. Становится легче с каждой минутой. Наконец расческа спокойно скользит от макушки до спинки дивана, а я жалобно смотрю на Кира.
– Высушим, и поехали.
– Куда?
– Исправлять этот ужас.
Если он все исправит, я сделаю ему предложение. Снова. И плевать на глупые законы моей семьи.
– И кто такая эта Юля?
– Оа ыа ое одогупицей.
Кир ждет, пока я прожую вкуснейший (и самый дорогой) бургер из моего любимого фастфуда. Бешеные четыреста семьдесят рублей за двести шестьдесят восемь граммов лучшей в мире еды, съеденной прямо в машине.
– Она была моей одногруппницей.
– Та-ак…
– И из-за нее меня отчислили, – грустно сообщаю бургеру, не веря, что ем его спустя столько времени.
Технически прошло всего сорок пять дней, из которых тридцать девять были нищими и безрадостными, но все равно звучит убийственно много.
– Что-то много бед для одной Юли.
– Ага… она хорошая, но немного… нелепая, что ли.
– Или это ты притягиваешь беды. Ну что… Доедай, нам пора. Ждут.
– Кто?
Он кивает через окно машины в сторону вывески. Скромные черные буквы на белом фоне: sokolova. С маленькой буквы, разумеется. Выглядит дорого. Непозволительно дорого для нищей меня.
– А…
– Жена друга работает. Пошли. Доешь на ходу.
Я быстро уничтожаю бургер, выбрасываю упаковку в мусорку прямо на ходу и кое-как вытираю лицо, потому что на входе нас встречает администратор и улыбается мне, будто я снова избалованная девочка с папиной картой. Презираю свою прежнюю жизнь все больше и больше. И так же сильно по ней скучаю. Вот они, токсичная любовь и эмоциональные качели.
– Добрый вечер, записаны к мастеру?.. – Девушка обращается к Киру, потому что я выгляжу скорее как попрошайка с улицы.
Сегодня я сама согласилась на шапку. Какая-то чудовищная цветастая ушанка, привезенная Киром из Непала, – крупной вязки и с кисточкой на макушке, но только ее было не больно натягивать на измученную воспаленную кожу. На куртке пятно от соуса (разумеется, а как иначе) и флисовый костюм, в котором я каждый день хожу на работу, потому что наряжаться с такой жуткой головой было бессмысленной тратой остатков былой роскоши.
Пока Кир говорит с администратором, я крадусь в туалет и умываюсь. Мне стало значительно лучше, но я все еще в ужасе и не хочу снимать шапку. Ни за что.
За меня это делает Кир, когда я возвращаюсь. Напротив него стоит ухоженная милая девушка, и она не смеется, увидев мои волосы, – уже хорошо.
– Моя хорошая… – Вот и все, что я слышу в свой адрес.
Почему это звучит как «Мне очень жаль, но кто же тебя так?»…
– Ита-ак… нам нужно сохранить блонд?
– Да, – шепчу я.
– Да, – уверенно говорит Кир, нависший надо мной.
– Я сделаю все, что в моих силах, – сдавленно сообщает мастер. – Я Алина.
– Здравствуй, Алина.
Я всхлипываю, она понимающе похлопывает меня по плечу, шепчет что-то администратору, и через пару минут я уже сижу в кресле с чашкой капучино в руках, а Кир смотрит с дивана для посетителей, как Алина намешивает краску в миске.
– А ее точно нужно опять красить? – спрашивает он, подозрительно щурясь.
– Ой, Жук, ну не говори под руку. Я не волшебница и не помою ей волосы чудо-шампунем, чтобы вернуть былую красоту. Тут поможет только искусство, – вздыхает Алина, нависнув надо мной и нерешительно сгибая и разгибая пальцы, будто собралась колдовать. – В Деда Мороза веришь? – спрашивает она, глядя на меня в отражении зеркала.
– Нет.
– Извинись перед ним за это и проси новогоднего чуда.
– Поняла, – киваю я и опять чувствую запах краски, касающейся моих волос.
Дорогой Дедушка Мороз. Прости меня, что не верила в тебя, стоило быть осмотрительнее. Не мог бы ты, пожалуйста, вернуть мне мои волосы. Еще сделай счастливой Юлю, чтобы она от меня наконец отстала. И пусть Кир, мой спаситель, будет жив, здоров и счастлив. Аминь.
11. Кира стоит в моей футболке (отдельное спасибо за это), склонившись над раковиной, и смотрит на себя в зеркало.
Я редко видел, чтобы Киру что-то действительно пугало или ранило. Речь не идет про идиоток-подруг (их было семнадцать, мы считали каждую), но чтобы она была расстроена из-за ерунды – никогда. Ее взгляд говорил больше любых слов… Волосы для нее не пустяк. Даже я знал, как она любит их и как ими гордится. Никогда не видел девушку, которая носила бы безупречную укладку практически всегда. В любое время дня и ночи. И их у нее забрали. А я уже ненавижу идиотку, которая стоит и хлопает ресницами.
Надеюсь, это не подруга номер восемнадцать.