Глава 9. Обиды и синяки
В главной роли Кира Васильева
Кире было пятнадцать. Тот самый год, когда она покрасила волосы, заинтересовалась покупкой красивой одежды и впервые стала предметом семейных шуток. Эта ее покраска волос, превратившая серую мышку в желтого цыпленка, дорого обошлась Кириной самооценке. Сложное было время. Тогда-то в жизни Киры появились Соня и Лада. Соня была тихой и безынициативной, на ее фоне Кира становилась ярче, сильнее. Отстаивала личные границы своей подруги, спорила за нее с учителями, когда ей казалось, что ту ущемляют, довела ее до финала конкурса красоты на школьном осеннем балу, проведя такую промокампанию, какой позавидовали бы президентские выборы.
А потом появилась Лада. Популярная среди парней, уверенная в себе и ужасно милая девушка. Она говорила со всеми тоненьким голосочком и только уменьшительно-ласкательными словами. Я видел ее лишь однажды. Лада была вся в розовом и рассказывала мне, как вкусно она готовит и что ни за что не сможет открыть сама бутылку воды, ведь у нее маленькая ручка и слабенькие мышцы.
Киру она считала самой лучшей на свете, а Соню очаровательной. Они не дружили втроем, просто была Соня и была Лада. А между ними Кира.
А потом Кира услышала, как Лада стоит в компании одноклассников и вместе с ними смеется над несчастной Соней. Это было унизительно, и я не могу не гордиться Кирой, которая встала и высказала все Ладе в лицо.
А потом ее бросили обе. Лада – за то, что заступилась за Соню. Соня – за то, что дружила с Ладой. Кира оказалась виноватой во всем и… ни слова не сказала в свою защиту, просто ушла в себя и перестала общаться с обеими до конца школы.
Мы молча едем домой, молча поднимаемся в лифте, потому что я не могу выдавить из себя ни слова. Я чувствую себя паршиво и виновата в этом сама. Кир потратил на меня сегодня безумную сумму, а дома его ждут бардак, испорченный стол и отсутствие еды. Никогда еще я не была настолько бесполезной вредительницей.
– Прости меня.
Он тяжело вздыхает, а я закатываю глаза от собственной глупости. Я ужасная сожительница и еще более ужасная жена.
– Сначала уборка, потом все остальное, – говорит Кир, подталкивая меня на выход из лифта, а потом и в квартиру.
Я с тоской смотрю на огромный рюкзак, который он тащит по полу в ванную, на пороге останавливается и устало трет затылок. Я понимаю. Там бедлам, и я иду все исправлять со скорбно опущенной головой. Волосы рассыпаются по плечам, так что на губах неизбежно на пару секунд возникает и гаснет улыбка. Кирилл Жуков спас мои волосы. У меня в пакете, выданном Алиной, бальзам, шампунь и маска для лица. Мне даже оформили брови, и я так счастлива и грустна одновременно, что хочу плакать и смеяться в прямом смысле слова, и весь этот коктейль подан в элегантном бокале из чувства вины, приправленного стыдом. Отлично.
– Скажи уже… – прошу Кира, заходя в ванную и на ходу снимая толстовку, в которой ужасно жарко.
Он садится на корточки и принимается поднимать с пола мои банки, составляя их на край раковины. Мокрые, с вылившимися составами, они выглядят непригодными для возвращения в идеально чистые шкафы, так что я кидаю толстовку на столешницу и начинаю их вытирать туалетной бумагой.
– Сказать что? – после минутной паузы интересуется Кир.
– То, что… – Я не смогу произнести это вслух.
– Так хочешь, чтобы я тебя выгнал? Зачем тогда приезжала?
Меня парализует при мысли, что Кир сдастся и скажет наконец то, что хочет. Проваливай, Кира, видеть тебя больше не могу[12]. Я должна проявить благородство и просто оставить его в покое, но не-хо-чу. Как бы тяжело нам порой ни приходилось, ну еще хоть немного я должна пожить в этой квартире. Я встану на ноги, обрету навык самостоятельной жизни, и все будет хорошо. И я оставлю его в покое, но сейчас не готова. Так что молча смотрю ему в глаза сверху вниз и едва не плачу. Кир сидит у моих ног на корточках, держа в руках одну из банок с маской для волос.
– Прости…
– Уже слышал.
Он был добр ко мне ровно до того момента, пока проблемы не остались позади. Теперь мы переходим к последствиям. Кир даст сполна насладиться стыдом[13].
Я грустно киваю, отворачиваюсь к раковине, и взгляд тормозит на отражении в зеркале. Сначала на сгорбленной спине Кира, который, собрав все банки, принимается за свой рюкзак, потом на собственном отражении.
Прическа… идеальна. И я хочу плакать от того, насколько сейчас красива. Давно не видела себя настолько безупречно ухоженной. Волосы ровно, без ступенек покрашены, затонированы. Концы пострижены, правда, пришлось сделать челку – слишком уж сильно Юля сожгла передние пряди, но мне так даже нравится.
– Хватит любоваться, мой раковину, – ворчит Кир, запихивая одежду в стиральную машину.
Он выглядит очень уставшим, и я подчиняюсь, не сказав ни слова. Раковина в коричневых разводах и засохшей пене. Оттираю этот кошмар, поглядывая на Кира, он сосредоточен на выворачивании носков. А я-то всегда думала, что их просто закидывают в барабан и они там сами как-то расправляются, но, очевидно, нет.
Когда слышу за спиной раздраженный кашель, то понимаю, что уже давно тру одно и то же пятно без особого успеха.
Кир стоит за моей спиной, скрестив на груди руки, потом его широкие ладони оказываются на моей талии. Я опускаю взгляд и наблюдаю за тем, как его пальцы утопают в моей (его) футболке, потому что прижимаются крепче. Он решил сломать мне ребра? Изящная пытка. Но я не в силах ничего сказать или возразить. Что происходит? А Кир легко поднимает меня и переставляет на полметра от раковины, сам же берется за губку.
Черт! Так вот в чем дело. Я стояла на пути чистоты и порядка. Как обычно[14]. В местах, где он меня сжимал, кожа едва ли не чешется, так что я быстро тру бока локтями и отступаю на полшага. Хочу, чтобы Кир немедленно обратил на меня внимание, простил, обнял или что-то в этом духе[15].
– Чем ты это отмываешь? – Он хмуро смотрит на губку, я беспомощно тычу пальцем в дозатор с жидким мылом.
Снова тяжкий вздох, и Кир достает из-под раковины бутыль с едким запахом хлорки. У нас уже был разговор на темы: «Нельзя мыть пол жидким мылом», «Нельзя мыть посуду жидким мылом», и вот теперь, видимо, «Нельзя мыть раковину жидким мылом».
– Иди, я закончу, – тихо говорит он, увлеченно наблюдая за тем, как светлеет в раковине пятно.
– Нет, давай я…
– А потом тебе разъест ногти и придется везти тебя на маникюр.
– Я не делаю… маникюр. Уже…
– Сорок дней, да, я понял, можем помянуть, – кивает Кир и смотрит на меня таким тяжелым взглядом, что я, закусив губу, киваю и ухожу.
Глаза жжет, но это же хлорка. Я отвратительная уборщица, жена и соседка.
Стоит пригодиться хотя бы как кухарка, так что, сцепив зубы, приступаю к готовке, предварительно включив подкаст, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей. Факт обо мне: мне всегда нужен фоновый шум. И скорее всего, это тоже раздражает соседа, так что затыкаю наушниками уши, снимаю штаны и… вещи из сушки уже можно забирать или лучше в ванную не возвращаться? Принимаю решение остаться в футболке, она достаточно длинная, чтобы представить, что это платье. Теперь можно приниматься за дело.
Я не очень-то и многое умею готовить, но вполне освоила картофельное пюре и куриные котлеты. Я бы даже сказала, что добилась в этих блюдах определенных успехов. А так как маме я прямо сейчас позвонить не могу – это создаст дополнительный шум, – пытаюсь справиться своими силами по памяти.
Когда Кир выходит из ванны, я вздрагиваю, как нашкодившая собака, не ожидавшая возвращения хозяина, и быстро вынимаю наушники. Кир равнодушно смотрит на экран моего телефона, хмыкает, потом смотрит на стол, закатывает глаза и дважды проводит рукой по пятнам от краски.
– Я…
– Я спать, – коротко говорит Кир, набирает в стакан воды, и я долгих пять секунд наблюдаю за тем, как дергается его кадык, пока он пьет.
Потом он вытирает рот тыльной стороной ладони, глядя мне в глаза, и убирает стакан в посудомойку.
Этим коротким театральным этюдом он говорит: «Я в бешенстве и не хочу тебя видеть, потому что ты триггеришь воспоминание о том, какая ты идиотка. Если я останусь, мы разругаемся, и я просто выставлю тебя за дверь, так что уйду спать голодным, и урчание моего желудка будет на твоей совести. Ну все, пока»[16].
Черт. Черт. Черт.
Смотрю Киру в спину и в отчаянии бью толкушкой по картошке, но та, конечно, не превращает ее в пюре, вместо этого она соскальзывает, бьет о дно, и молоко разбрызгивается по столу и кухонному фартуку.
Он останавливается, поворачивается и телепатически сообщает мне: «Убери все за собой, безрукое существо, которое я пригрел на своей груди![17]»
А потом исчезает в спальне. Ем я в одиночестве, как того и заслуживаю, мысленно прокручивая в голове все случившееся. Ну вот честно, насколько я виновата? Да, я впустила Юлю. Да, я устроила бардак. Да, я не запретила ей пачкать стол. Да… и это все сделала не я! А он на меня злится и меня хочет выставить за дверь.
Сую в рот ложку картошки и, скривившись, смотрю в кастрюлю. Про соль забыла. Ну что за бестолочь?! И все-таки он не прав, что злится, и вполне мог со мной поужинать. Я что теперь, прокаженная?
Набираюсь храбрости и иду к его спальне. Мама всегда учила, что обиды замалчивать нельзя. Да и дверь открыта, так что я даже не врываюсь без разрешения, просто заглядываю как бы между прочим. Кир спит прямо в одежде – джинсах и сером худи с логотипом неизвестного мне университета – поверх покрывала, в руке телефон, который вот-вот выпадет на пол. Одна нога свешивается с кровати, будто он прилег на пару минут и отрубился.
Я осторожно подхожу и сажусь на край матраса. «Реставрация столов» – объявление на сайте поиска специалистов. Цена договорная, так что я понятия не имею, во сколько обойдется этот кошмар.
Забираю у Кира телефон, блокирую и кладу на тумбочку, где подключаю к зарядке. Кое-как укладываю обе ноги «супруга» на кровать, снимаю с его руки часы, чтобы не мешали. Кир начинает шевелиться, устраивается удобнее, и его ладонь накрывает мою, слегка сжимая.
– Даже не приставай, муженек, я обижена, – тихо говорю, притворяясь женой пропойного пьяницы, уснувшего в одежде, но в ответ слышу только его мерное дыхание.
Сижу так несколько минут, иногда поглаживая Кира по кудряшкам и размышляя о том, как же я верну ему долги и, более того, как облегчу жизнь. Ему со мной непросто. С другой стороны, он и сам не подарок. Глажу его по лбу, провожу по закрытым векам и скулам.
– …плохая идея… – бормочет он.
Я хмурюсь. Это еще к чему? Но, впрочем, это вообще не мое дело, по факту я тут подсматриваю, как кто-то спит. Так что встаю и ухожу, прикрыв за собой дверь.
Этим вечером я ложусь спать, даже не насмотревшись до тошноты роликов, хотя на примете была целая серия документалок про семью Романовых.
Всю ночь меня преследуют самые красочные сны. Ненавижу такое и даже в момент присутствия в них осознаю, что проснусь уставшей и измученной. И если обычно я вижу то, что впечатлило днем: как я спасаю от крушения самолеты, как гуляю по Шикотану, ловлю огромных осетров или уплываю на спасательном круге от «Титаника», то сегодня это Кирилл Жуков, который меня ненавидит, а я его отчаянно люблю.
Я буквально преследую Кира, вешаюсь ему на шею, требую поцелуя, соблазняю и делаю что угодно, лишь бы он хоть на пару минут обратил на меня внимание. И заканчивается это тем, что он… сдается. И даже проявляет инициативу.
Я стою посреди ванны с губкой для мытья посуды, оттираю пятно краски при помощи жидкого мыла, он подходит сзади, передвигает меня на другое место, отчитывает, а потом я ощущаю в груди обжигающее чувство трепета. Жуков делает ко мне шаг. Моя макушка ударяется о стеклянную дверцу душевой, губка падает на пол, пальцы Кира касаются моего лица.
– Опять жидкое мыло? Я же говорил, ты испортишь мне паркет.
Чего? Это вообще не эротично. Сон рябит, как экран старого сломанного телевизора, я отчаянно цепляюсь за картинку. Хочу узнать, что там дальше. Это как не дочитать страницу книги. Ну же. Ну!
Кир очень внимательно смотрит мне в глаза. Потом на губы. Потом ниже, на вздымающуюся и опускающуюся грудь под тканью футболки горного клуба. Я очень быстро и очень поверхностно дышу, а сердце слишком быстро бьется. Наши лбы соприкасаются, мне становится невыносимо горячо, еще хуже, чем прежде. Кончик его носа касается моего дважды, потом еще раз. Я уже просто не могу терпеть. Все настолько правильно, что даже пугает, во мне ничто не противится происходящему. Это сон, я понимаю даже в моменте, но какая разница?
Зато между нами ничего не стоит. Ни его девушки (которую никто не видел, а значит, и стыда перед ней я не испытываю), ни идиотских семейных дрязг, ни увещеваний деда: «Не ведись ты на этих Жуковых, от них одни беды!»
Кирилл должен это сделать. Сейчас же.
– Сейчас же… – шепчу я.
И он наконец обхватывает мое лицо ладонями и накрывает мои губы своими. Очень мягко, очень осторожно. Я не могу удержаться от стона облегчения, и… Кир становится увереннее, напористее, жестче. Все, что мне нужно, – расслабиться. Прямо сейчас я даже не должна думать. И у меня получается.
Это головокружительно хорошо. Руки Кира оказываются на моих бедрах, он тянет меня вверх, и вот я уже сижу на столешнице, обхватив его ногами. Идеально.
Откуда тут взялась столешница? Мы же стояли у душевой. Как-то неправильно. Нужно что-то менять… так, вот теперь лучше. Я и на столешнице, и за спиной стеклянная перегородка. Идеально! Продолжаем…
Жгучее чувство из груди распространяется по телу волнами. В живот, до самого пупка и ниже, концентрируясь, раскаляя кожу. А от каждого неловкого, но очень нужного соприкосновения становится легче, так что я сама подаюсь вперед. Слышу сдавленный стон в ответ, цепляюсь за плечи Кира со всей силы, потому что, кажется, сейчас упаду. Мне нужно больше воздуха и меньше времени без поцелуев. Никогда еще сон не был таким реалистичным, а я королева цветных видений.
– Ты этого хотела, верно? А теперь пора просыпаться. Уже семь утра. – Он отстраняется от меня, смотрит в глаза, гладит кончиками пальцев по скуле, носу и лбу.
– Что? Нет! Не-ет!
– Боюсь… что да. Сейчас ты откроешь глаза, а потом мы встретимся в реальности.
– Но…
– И тебе будет очень… очень… стыдно. Ты будешь краснеть. Заикаться. И сходить с ума.
Кривоватая самодовольная улыбка – то, что мне нужно, чтобы екнуло сердце. Да ладно, ну за что?
– Ты не можешь так со мной поступить!
– Могу. И ты будешь думать о том… каково было бы целовать меня в реальности. М? А теперь обрати внимание, ты висишь в воздухе.
Я смотрю вниз. И понимаю, что подо мной нет столешницы. Вот черт!
Звон будильника сначала заставляет расколоться ванную комнату, которая осыпается звенящим стеклом, потом покрывает трещинами лицо Кира, будто он вампир из сериала, в грудь которого всадили кол. Все, что у меня остается, – пустота в руках, в голове и, как ни странно, между ног, где зажато одеяло. А еще мне ужасно жарко. Окна закрыты, отопление включено, я вся мокрая во всех смыслах и хочу пить настолько, что кажется, будто язык превратился в наждачку. Аж горло болит.
Ты будешь думать, каково было бы поцеловать меня в реальности…
Да иди ты…
Мне снилось всякое. Но такое – впервые. Я еще никогда всерьез не видела таких… скажем так, «анатомически подробных» поцелуев. Я даже чувствовала запахи, но дело почти наверняка в футболке. Мне было не во что переодеться, я так и не решилась дойти до сушки. Чертовы поцелуи…
Мне срочно нужно еще. И не во сне. И не с Киром, черт бы его побрал. Наверняка на его месте может оказаться любой, и мне точно так же понравится, верно?
Теперь нужно продышать ситуацию и успокоиться.
Долго не понимаю, чего не хватает, пока не ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь с надеждой на грядущее удовлетворение. Сейчас что-то произойдет, что-то, что мне понравится. Что-то, что случается каждое утро, но… не сегодня.
Где стук в дверь и слова: «Просыпайся, уже семь утра»?
Кир меня не разбудил!
Я подрываюсь с места и почему-то бросаюсь сразу в его спальню, как будто самый логичный ответ на мой вопрос «Что происходит?» – это то, что Кирилл просто-напросто умер, и это единственная причина не долбить с утра в мою дверь. Еще есть вариант, что он ушел из дома, и этого я почему-то тоже боюсь, хотя это его квартира и идти ему некуда и незачем. А вдруг он прямо сейчас перевозит родителям мои вещи? И скоро приедет сюда вместе со всем кланом Васильевых и они силой утащат меня домой?
Я распахиваю дверь спальни и стою пару мгновений в недоумении, глядя на заправленную постель. Его нет. Уехал.
– И что ты делаешь?
Сначала чувствую запах геля для душа – нейтральная мыльная субстанция, – затем кожи касается тепло стоящего рядом человека, потом на плечо падает пара капель воды, и далее я осознаю´, что Кир у меня за спиной. И так резко разворачиваюсь, что даже не понимаю, откуда именно появилась боль. Кажется, мой лоб ударил Кира прямо в челюсть. И я не знаю, кому из нас хуже, мы оба с воем отскакиваем друг от друга и садимся на пол. Кир наспех затягивает на талии полотенце – он только вышел из душа, я просто валюсь на бок, сжимая руками голову.
– Черт, – стонет Кир, прислонясь спиной к стене и потирая подбородок. – Что ты тут забыла?
Его голос гудит у меня в голове, и я покрываюсь румянцем. Вот черт!
Ты будешь думать, каково было бы поцеловать меня в реальности…
Ну почему мне не мог присниться Лев, хороший же парень!
– Пришла проверить, почему это ты меня не разбудил!
– А я должен был?
– Ты всегда меня будил, даже в выходные и…
И он не был обязан.
Я замолкаю и смотрю на узор доски паркета, выглядывающий из-за моей ноги. Видимо, этим утром я должна была понять, что между нами все кончено. Пора забирать назад клятвы и колечко от лимонада[18].
– Если ты пришла что-то сказать – говори. – Он ерошит мокрые волосы, капли летят во все стороны, оставляя следы на стене.
– Ты похож на пса, который трясется после душа, – говорю я, бездарно потратив свой шанс.
– Это все?
– Ты не имеешь права на меня злиться! Особенно так… сильно! – говорю я, задрав подбородок.
Лоб пульсирует от боли, я морщусь, тру его и из последних сил пытаюсь удержать на лице уверенное выражение, но получается плохо.
Кир раздраженно сжимает челюсти, а потом встает. Я продолжаю сидеть на полу в дверях его спальни, так что он просто через меня перешагивает.
– Эй!
Но я не удостоилась объяснений. Кир скидывает полотенце – слава богу, он в трусах – и натягивает спортивные штаны, а потом опять через меня перешагивает, на этот раз взяв за руку и потянув на себя. Одно движение – и я уже на ногах, пошатываюсь от слишком резкого подъема и по инерции утыкаюсь в его грудь, горячую после душа. Уж если в чем мы и похожи, так это в привычке мыться кипятком.
Вот черт.
Я не успеваю сообразить, в какой момент высовываю кончик языка и облизываю губы. Это происходит само собой. Выглядит, наверное, странно, и, судя по тому, что Жуков за этим наблюдает, я надеюсь, что это было не слишком очевидно[19], ну подумаешь, губы пересохли. Это чисто инстинктивный жест, ничего не поделаешь. Пока Кир не начал это комментировать, я перехожу в оборону:
– Может, скажешь хоть что-нибудь? Нельзя просто так молча таскать меня куда захочется.
Я пытаюсь вывернуться, но он вместо ответа тянет меня на кухню, где снова, как вчера вечером, бесцеремонно берет за талию, только на этот раз поднимает, – «Э-э-эй, ты чего?» – и усаживает прямо на столешницу. Футболка задирается, и мне кажется, видно слишком много… ног, но поправлять ее прямо сейчас было бы неловко.
Все повторяется. Я уже не чувствую боли во лбу, я чувствую только жжение в груди, в животе… и ниже, потому что мне даже не нужно ничего представлять, все уже есть в моей голове. Она буквально искрит воспоминаниями, отчего перед глазами сплошная белая пелена. Я ничего не вижу, только чувствую. Может, я еще не проснулась? Сон во сне? Такое случается. Но вдруг я поведу себя глупо, а все окажется правдой?
Теперь мы с Жуковым лицом к лицу. Я могу рассмотреть каждую крапинку его ореховых глаз и чувствую его дыхание на… все-таки на макушке, даже так я ниже. От Кира немного пахнет зубной пастой и гелем для бритья, а раз я это чувствую, значит, мы куда ближе, чем бываем обычно, и я… пихаю его в плечо. Просто потому, что едва не сорвалась и не поцеловала хотя бы в щеку. Она слишком гладко выбритая и теплая, а у меня скулы сводит от собственных безумных фантазий. Мне стыдно от того, что рот наполняется слюной, будто передо мной пирожное. Это вообще никуда не годится, что за идиотизм?
Блин, Кира. Он занят. Его сердце не-сво-бод-но. Несвободно. От занят! Занят! Занят! А хуже того: он Жуков! Он твой лучший друг. Ты зайдешь слишком далеко – эгоистичная идиотка – и потеряешь друга, расстроишь в очередной раз отца, а он и так тебя еще не простил. Опять будет скандал. Опять будут ссориться дед и бабушка. И все это из-за пошлых снов? Найди! Себе! Свободного! Мужика! С фамилией, не начинающейся с «жу» и не заканчивающейся на «ков»! Что сложного?
– Что ты творишь? – хрипло спрашиваю я, лишь бы испортить момент, но становится только хуже.
Отстраняюсь, чтобы быть подальше, и бьюсь затылком о шкафчики, а Кир только тяжко вздыхает и лезет в морозилку. Серьезно? Ты просто притащил меня сюда и… а-а-а… так вот в чем дело. Замороженные ягоды, видимо, для моего лба. И вторая упаковка для челюсти Кира.
– Можно было просто принести ее мне.
– Зачем, если нам все равно нужно идти завтракать, – спокойно говорит он, прислонясь бедром к холодильнику.
Достаточно далеко от меня. Спасибо ему огромное.
И снова это раздраженное молчание, а во мне просто кипит ярость, потому что чем больше проходит времени с нашей ссоры, тем больше я понимаю, насколько ничтожна моя вина. Я не заслужила молчанки. Да, вчера все казалось непоправимой бедой, но сегодня я трезво оцениваю, что просто должна этому доброму человеку много денег, но больше ни в чем не виновата. Да я этой дорогущей покраски даже не просила! А за стол я обязательно заплачу. Да и не так уж сильно он пострадал.
А может, я в ярости по другой причине? Допускаю и это.
Прижимаю ягоды ко лбу и одновременно пытаюсь скрестить на груди руки.
– Я ни в чем не виновата.
– Понятно.
О, а вот и человеческая речь. Статуя оживает и смотрит на меня.
– Что тебе понятно? Ходишь молчишь, обижаешься. Ну что я сделала? Да, прости, я впустила Юлю в дом, испортила стол, устроила бардак, но разве это мировая проблема?
– Я не обижаюсь, Кира. Не преувеличивай.
– Не переживай, скоро я съеду и верну тебе твою прежнюю жизнь.
– О, не сомневаюсь.
– Не буду больше шататься перед твоим носом, раздражать телевизором и…[20] – я набираю в грудь воздуха, – и устраивать бардак! И спасибо, что спас меня вчера, но ты чертов тиран, который мучает меня молчанием сутки, а потом…
– Не сутки, – он смотрит на наручные часы, – а около девяти часов и двадцати восьми минут, из которых восемь я спал. И я не молчал. Просто мало говорил.
– Ты меня не разбудил!
И почему он делает вид, что это ничего не значит?
– Потому что я сегодня не еду на работу, у меня несколько дней выходных. Я будил тебя весь месяц, чтобы ты успевала собраться до того, как я буду выезжать из дома. Сегодня я туда не иду.
– О… а… куда ты идешь? – Я краснею.
Мамочки, я зря на него накричала. Злость снова уступает место волнению, и вот опять я краснею и хочу пить. Откуда взялась сумасшедшая жажда? Это тоже симптом возбуждения после эротических снов с поцелуями? И является ли сон эротическим, если там был только поцелуй?
– На скалодром с парнями.
– Но ты же зол на меня…
– Я раздражен, но это не значит, что ты должна на меня нападать и тем более избивать. – Он кивает на свой пакет с ягодой, в глазах появляются веселые искорки, но тут же гаснут, а я опускаю взгляд. – Иди собирайся, я тебя подвезу, если будешь готова через сорок минут.
Я продолжаю сидеть на столешнице, пока Кир включает кофемашину и встает напротив меня, так что мои колени почти касаются его живота. Смотрит мне в глаза и чего-то как будто ждет. А я не могу пошевелиться, застыв под его внимательным взглядом. Ну чего он хочет? Я опять что-то недопоняла? Мне все-таки попросить прощения? Или пообещать расплатиться? Съехать немедленно? Взять кредит на новый стол? Притащить к нему для расправы Юлю? Примирительно обнять? (Ой, нет, таким озабоченным, как я, нельзя думать сейчас про объятия.) Чего он шарит взглядом по моему лицу?[21]
– Э-э…
– Кофе, – говорит Кир, и это звучит совершенно невпопад.
– А?
Он вздыхает, тянется через меня и берет с полки верхнего шкафа банку с кофе. Его грудь прижимается к моему носу, и я случайно делаю вдох, что выглядит нелепо, будто я его нюхаю, приходится себя остановить и сделать выдох. Получается шумно, и от колебаний воздуха кожа Кира покрывается мурашками, а мои щеки (или даже все тело) – пятнами от стыда. А еще… стон из моего горла, который я не успеваю остановить. Он звучит глупо, я маскирую это под кашель и… мне конец[22].
– Собираться ты не планируешь? Ну ладно, сиди, – говорит он и тянется за ложками, которые стоят за моей спиной, так что практически обхватывает меня рукой.
Мои колени упираются в его живот, мешая, и он их раздвигает, чтобы добраться до подставки[23]. Мамочки. Это очень-очень плохо.
– Ты что… – Я со свистом втягиваю воздух.
Мне кажется или у меня по виску скатывается капелька пота? Теперь мы… в неловкой – чертовски неловкой! – позе. Я практически наваливаюсь спиной на стену.
– И нет, ты совсем не мешаешь, – как ни в чем не бывало говорит Кир, прижимающийся ко мне едва ли не всем телом. Он точно понимает, что происходит, иначе не вел бы себя так[24].
– Я… собираться пошла, – говорю ему в плечо.
Кир отстраняется с ложками в руках. Становится легче и тяжелее одновременно. Зачем я вообще к нему переехала?
– Иди. С меня кофе.
– Хорошо.
– Ладно.
Как же неловко. Боже, Кира, просто уйди уже.
В итоге я просто через силу разворачиваюсь и пулей мчу в ванную. Лоб саднит, но, к счастью, новая челка замаскирует любой синяк.
Это мог бы быть чудесный день. Но, видимо, для этого у меня была слишком счастливая ночь.
Из ванной выхожу в своей одежде, извлеченной из сушки, накрутив волосы на дюжину мягких бигуди, повеселевшая и с тканевой маской для лица, которую любезно подарила вчера в салоне Алина. Я обязана выжать из этого дня все возможное.
– Ки-и-ир… это и есть та фея-принцесса, про которую Лев все уши прожужжал?
Я торможу в коридоре, потому что на меня смотрит невысокий коренастый парень с короткими волосами неопределенного в темноте цвета. Он как будто не может стоять на месте, весь натянутый как пружинка. Поднимает руки, крутит головой, и я не сразу понимаю, что наблюдаю за разминкой, видимо, перед скалодромом.
– Привет, фея-принцесса.
У него широкая белозубая улыбка, которая свела с ума не одну девчонку. Ну или он так считает.
– Привет… – Я жду, когда гость представится, он тут же спохватывается, стучит себя рукой по лбу и изображает что-то вроде поклона.
– Дмитрий Филатов к вашим услугам.
Это и правда поклон, мне не показалось. И разумеется, когда я протягиваю ему руку, он ее целует. Какая мерзость.
– Привет, Дима. Я Кира, и мне пора.
12. Я на нее не зол. Я устал как собака после электрички и хочу спать, а не говорить. Нельзя же все в этом мире принимать на свой счет? Ну и, пожалуй, меня расстраивает эта идиотская ситуация с волосами, потому что ощущение, будто их сожгли мне.
13. Э-э… я вообще не понимаю, почему она извиняется.
14. Ну ты можешь думать, что дело в этом, но это не совсем так. Возможно… представим только на минуточку, что я даже хотел бы тебя обнять, но вовремя одумался. Живи пока.
15. Так попроси! Если я это сделаю без твоего разрешения, ты же потом притворишься, что ничего такого не хотела, или придумаешь идиотское оправдание, почему это ничего не значило. Кира, мы это сотню раз проходили, больше со мной такое не прокатит.
16. Я в бешенстве и не хочу тебя видеть, потому что ты триггеришь воспоминание о том, какая идиотка эта Юля, и я готов ехать ее убивать. Если я останусь, мы разругаемся, и я просто возьму ключи и поеду искать твою конченую подругу, так что лучше уйду спать голодным, и урчание моего желудка будет мне напоминанием, что нужно держать себя в руках. Ну все, пока.
17. Что за шум был? А-а, понятно.
18. Да как ты вообще можешь понимать на пустом месте такие вещи? Почему нельзя было спросить?
19. О, это было весьма очевидно. Я заметил. Я наблюдал. Спасибо, мне понравилось.
20. Я вообще ни разу тебе не говорил, что меня это раздражает.
21. Просто кое-что вспоминаю. Не обращай внимания. Ты слишком хорошо смотришься на этом столе в моей футболке. Она спадает у тебя с одного плеча, и тебе все же стоило бы натянуть ее пониже, просто чтобы ты знала. И прямо сейчас я вижу, что твои соски торчат через тонкую ткань, но ты этого не замечаешь и продолжаешь нервничать. Я бы тебя успокоил и все объяснил, но разве ты поверишь? Ладно уж, сиди, охлаждай лоб. У тебя явно температура.
22. Чертовски верно. И кашель был неубедительным. Ты точно актриса?
А твой дед тебе точно родной? Может, не так и крепок союз наших отцов? Ты уверена, что мы должны их слушать? Мы уже достаточно взрослые. Да уж. Я бы порассуждал с тобой на эту тему, но не раньше, чем ты сама перестанешь себя обманывать и сделаешь шаг навстречу. Я подожду, женушка.
23. Я не смогу это прокомментировать приличными словами, но… разумеется, я понимал, что делаю. Но не удержался. Осудите меня.
24. Да.