Глава 13. Бедовая голова
В главной роли Кира Васильева
Меня будит головная боль, и, как человек, не привыкший к такому явлению, я испытываю как минимум панику. И хватаюсь за лоб. И визжу, ткнув ребром ладони в воспаленную кожу под марлевой заплаткой.
Распахиваю глаза, но вместо панорамы города, к которой привыкла, вижу черноту. Первая мысль – я лишилась зрения. Перебираю ногами, руками, стремясь прижаться к стене за спиной, но там ничего нет. Я падаю.
Я в кошмарном сне, и мне нужно поскорее проснуться.
Падение заканчивается быстрее, чем я могла бы себе представить. Копчик простреливает болью, я слышу шум шагов, открывшейся двери и слабый свет из коридора. Коридор.
Я не на лоджии. Я в спальне Кира. Но, прежде чем я успею встать, он подхватит меня на руки и положит на кровать.
– Что стряслось? Где болит?
– Я проснулась, ударила себе рукой по шраму, потом испугалась темноты и упала на пол. Ты где был?
Я инстинктивно цепляюсь за руки Кира, который явно ничего не видит, по крайней мере мне кажется, что он прикасается ко мне везде. То к рукам, то к голове, то к коленям.
– Спал.
– Где? – Наконец я нахожу в темноте его шею и глубоко вдыхаю. Выдыхаю.
Теплые руки Кира ложатся на мою спину – наконец-то хоть что-то знакомое в этом безумии.
– Я на лоджии спал. Там немного неудобно. Я бы даже сказал прохладно.
– Я отопление убавила, потому что иначе очень жарко, просто дышать нечем, – обиженно бурчу я и отстраняюсь.
– Нужно было сказать мне, и мы бы решили эту проблему, – вздыхает Жуков.
Он успел сесть на кровать рядом со мной, так что мы находимся лицом к лицу и в темноте я даже могу различить, где его глаза, где губы, где волосы. Вроде бы. Хотя бы я ощущаю на кончике носа и скуле его дыхание и явно чувствую рядом тепло живого человека.
– Ложись, я пойду к себе. Спасибо, что пришел, – улыбаюсь я и в приступе нежности глажу щеку Кира.
Он вздрагивает – должно быть, у меня холодные руки[30], но не отстраняется.
– Нет, – возражает он. – Ты больной на голову человек и должна спать в тепле, комфорте и на ортопедическом матрасе.
– Ладно, тогда дай я хоть переоденусь. От меня несет кровью и… спиртом. Я что, забыла отрезок времени, где выпивала в травмпункте?
Кир смеется и качает головой:
– Не похожа на пьяную.
Я принюхиваюсь и снимаю толстовку, из кармана которой на колени падает что-то белое и мокрое.
– О, мне это выдали, чтобы место укола зажимала. Тут пол-литра спирта, не меньше, – усмехаюсь, разглядывая в темноте огромный кусок ваты, которой для меня не пожалели. – Ну я все равно должна переодеться. Спать в одежде неудобно. Еще и поверх покрывала… Мог бы и раздеть. Я вот тебя бы раздела при случае.
Он закашливается, я смеюсь и утыкаюсь лбом в его плечо, тут же взвизгнув от боли.
– Тише. – Руки Кира ложатся на мою спину, он поддерживает меня, а я, расслабившись, обмякаю. – Болит?
– Немного. Скоро пройдет…
Чувствую поцелуй. Где-то чуть выше того места, что заклеено пластырем, быть может, на границе волос. Мы сидим долго, пока у меня не затекает нога от неудобной позы. Я выворачиваюсь из объятий Кира и ловлю в темноте его взгляд.
– Ложись, я быстро в душ и…
– И придешь сюда. Не иди на лоджию. Я проверю, – говорит Кир, ложась на мое место.
– Ну как же я оставлю мужа в постели одного? – притворно удивляюсь я. – Спи спокойно, дорогой.
И демонстративно наклоняюсь, целуя Кира в щеку. И замираю. Мы смотрим друг другу в глаза в полумраке, потом я перевожу взгляд на его шею. Кадык дергается, поднимаясь и опускаясь.
Тишина между нами такая основательная, что слышно, как мы дышим. В голове возникает образ из сна и последовавшее за этим утро. И вообще все, что я переживаю в своей голове долгие годы, но не представляю, что воплощу в жизнь. Я же целовала его в щеку раньше, но это никогда не было чем-то волнующим. Может, дело в темноте? Или в том, что я слишком много фантазирую? В том, что за этот месяц мы провели бок о бок больше времени наедине, чем за всю жизнь?
Я чувствую движение рядом. Кир поднимает руку и… касается моей скулы кончиками пальцев. Мне кажется, я не дышу. Между нашими телами вибрируют микротоки, колючки от которых расходятся в стороны волнами приятного тепла.
Я завороженно слежу за траекторией его движений, на каждый сантиметр приходится десять ударов сердца, а когда его рука оказывается в моих волосах, на моем затылке, сердце екает и останавливается.
Сейчас Кир может сделать все, что захочет. Ему нужно одно движение, одно крошечное усилие, чтобы заставить меня наклониться чуть ниже и совершить прекрасную, удивительную ошибку. Если все будет так, как я себе представляла, он поцелует меня. И я не найду ни одной причины, чтобы не ответить. Я снова услышу тот стон, что был во сне, а быть может, это будет еще более волнующим событием. Может, поцелуи окажутся в десять раз круче. По крайней мере, сейчас мне так кажется.
Он касается моего носа кончиком своего и проводит по нему дважды. Рука держит меня крепко, я не увернусь. И я начинаю дрожать от нетерпения. Вдохи становятся резче и прерывистей.
Мне страшно. Что он меня поцелует. Или что не сделает этого. Или что он вспомнит, что вообще-то – боже, не верю, что скажу это, – он в кого-то там влюблен. В какую-то неприятную девушку. Фу. Не вспоминай о ней, пожалуйста. Порви с ней. Она тебе не нужна. А я… А если я ошибаюсь и нас ничего кроме дружбы не связывает и мы все испортим?
Мы все испортим. И отец, который и так со мной не разговаривает, перестанет делать это совсем лет на десять. Мы окончательно станем изгоями, а мне даже жить будет негде, потому что мы. Все. Испортим. А главное – я, нелепая бестолочь, испорчу ему жизнь. Он достоин большего. Кого-то, кто сможет выходить из дома, чтобы вернуться через пару недель, проведя их вдали от цивилизации на другом конце планеты.
– Э-э… я пойду…
Рука Кира перестает меня удерживать, расслабляется, и я, повернув голову, утыкаюсь в его ладонь, оставив короткий поцелуй[31]. Не знаю зачем. Мне, наверное, нужен поощрительный приз. Я не слежу за его реакцией, не хочу убеждаться, что все испортила.
Кажется, за дверью я оказываюсь быстрее, чем Кир додумывает мысль о моем выселении из своей жизни[32]. Кажется, мне не стоит его вот так целовать в щеку, пока не приду в себя. А еще пока в крови адреналин. Да и состояние сонное, не вполне адекватное. И я надышалась спирта.
От только что пережитого стресса и – ладно, я произнесу это про себя – сексуального напряжения щеки и шею заливает краской, что я чувствую буквально физически, кожа аж чешется, и появляется неприятное сосущее чувство внутри, которое я бы непременно назвала «стыдом». Рискнуть всем из-за любовного романа, недостатка романтики и глупого сна. Безумие!
Я и правда хочу в душ, раз уж проснулась. И побыстрее, потому что щеки пылают и их нужно остудить. В квартире безукоризненно чисто, будто и не было никаких гостей. Удивительный человек Кирилл Жуков, готовый в ночи мыть посуду после вечеринки. И, рассматривая на ходу чистый стол, я традиционно натыкаюсь на диван по пути к лоджии. Ищу в шкафу пижаму, быстро и осторожно принимаю душ, избавляясь от преследующего меня металлического запаха крови – оказывается, ею пропиталась даже майка под толстовкой, – и натягиваю футболку, стараясь не задеть бинты.
В спальню Кира иду с полным ощущением облегчения. Я продолжу спать на удобной кровати. Еще и в пижаме. Еще и чистая. У меня что, сегодня день рождения? Главное – не раскидывать конечности и не целовать его. Никуда. Руки, щеки, губы тем более, все под запретом. И все будет в порядке.
Ловлю себя уже на том, что стою у кровати и пялюсь на спящего Жукова, как идиотка. Это ненормально. Кир ворочается и, засунув руку под подушку, ложится на бок. Он не занимает много места, мне точно хватит, разве что придется постараться, чтобы добыть одеяло, но все равно стою и думаю: какие могут быть причины не ложиться прямо сейчас? Вдруг он храпит во сне? Нет. Почти не слышу дыхания. Рука не заходит на мою предполагаемую территорию. Нога тоже. Пахнет от него приятно – перед сном явно принимал душ.
Не найдя, до чего докопаться, я разочарованно вздыхаю и обхожу кровать, чтобы устроиться рядом на своей стороне. Делаю это осторожно, будто боюсь спугнуть с кровати пугливого кота, который выходит из укрытия раз в сутки на минуту и дает тебе право погладить его ровно два раза, прежде чем вцепиться в руку и уйти.
И… не могу уснуть. Снова и снова проигрываю в голове это идиотское происшествие со стеклом. А потом с поцелуем в щеку и тем, что едва не случилось. И неизбежно начинаю прокручивать в голове, что было бы… не останови я нас. Картинки такие красочные, что у меня в животе вспыхивает и разлетается в стороны рой огненных бабочек. Их крылья высекают вполне реальные искры, от которых мне жарко и кружится голова. Я озабоченный, одержимый человек, но остановиться не могу. Представляю, представляю, и это уже не кажется плохой идеей. Мы могли бы поцеловаться. И ничего бы не случилось. Дружбе это не повредит. Не понравился бы поцелуй? Нет так нет. Посмеялись бы, и все. Понравился? Ну… решали бы проблемы по мере поступления. Верно? Не попробуешь – не узнаешь.
Я едва держу себя в руках, чтобы не начать будить Кира с требованием продолжения. Единственное, что останавливает, – тяжесть в теле, тошнота и головная боль, но мне велели не пить таблетки в ближайшие восемь часов. Интересно, они уже прошли? Беру телефон, чтобы отвлечься и посчитать время, а свет, видимо, будит моего сожителя.
– Ты спать вообще собираешься? – слышу недовольный хриплый голос справа от себя.
– Я таблетку хотела выпить. Голова болит. Сейчас приду.
И снова путь через Кира, на кухню, таблетка, в спальню, через Кира.
– Я не могу уснуть, – говорю ему спустя двадцать минут мучений.
– Однажды паук поскользнулся на стенке… – монотонно начинает Кир. Он лежит, уткнувшись лицом в подушку, так что звук глухой, искаженный. – И на пол свалился, задев табурет… упал табурет… – Долгий зевок. – Проломился… паркет…
– Эй! Я серьезно.
– И дом развалился, и пол проломился…
– Ки-и-и-и-ир!
– А в детстве ты не могла не дослушать до места, где паук сидит, вздыхает и чешет коленки. И потом спрашивала: «Ки-и-ир, а почему он чешет коленки?»
– Эй, мне было четыре года!
– Нет, ну почему он их чешет, я не понима-а-аю!
Он смешно меня передразнивает, потом отрывает от подушки лицо и открывает глаза. Я тоже ложусь на бок к нему лицом, и мы какое-то время очень громко молчим, я практически слышу жужжащие вокруг нас мысли.
– Это первый в моей жизни панч, над которым я хохотала как сумасшедшая, – тихо говорю я.
– Я помню, – кивает он. – И совру, если скажу, что сам когда-то не смеялся над коленками паука.
– Ты как будто испугался, когда увидел мой лоб, – говорю я, когда наши голоса затихают и комната становится звеняще пустой.
Мне нужны звуки, чтобы ощущать пространство.
– А я и испугался.
– Почему?
– Потому что это твой лоб. Он мне дорог как память о лучших годах жизни. – Он улыбается одними уголками губ, потом смягчается и взгляд. – И никакая Юля не должна его разбивать.
– Как вечер прошел? Как у Льва дела?
– Хорошо. – Его голос становится напряженным. – Давай спать.
– Скажи честно, ты злишься потому, что боишься, что я уведу у тебя друга и понравлюсь ему больше, чем ты? – Или ты ревнуешь? Умоляю, пусть это будет ревность[33]. — Я пойму, если так…
– Да. Этого я и боюсь. – Мое разочарование можно было бы увидеть на лбу бегущей строкой. – А теперь отвернись к стенке и закрой глазки.
– Ладно, отстала. Ты ужасный муж. Муж должен перед сном развлекать жену, чтобы она вымоталась и уснула.
– Ки-ира-а…
И только после его усталого стона, буквально вопящего, как я его достала, понимаю, что он точно подумал не про разговоры перед сном или твистер. И мне не за что его винить, теперь в моей голове тоже разыгрываются совершенно другие сценарии.
– Никакого сочувствия к больным на голову женам… – спасая нас обоих от неловкости, бормочу я.
Кир же перекидывает руку через мою талию и тянет на себя. Разворачивает меня к себе лицом, так что я утыкаюсь носом в его грудь и замолкаю, дезориентированная в пространстве, как оглушенная летучая мышь.
– Спокойной ночи, дорогая жена.
– Спокойной ночи, дорогой муж.
Мы молчим, я продолжаю вертеться, не зная, куда деть руки, и на каждое мое движение Кир отвечает тем, что крепче прижимает меня к себе, пока не становится больно.
Его руки так крепко меня удерживают, что я пошевелиться не могу, как младенец в пеленках.
– Эй, у меня так ноги замерзнут без одеяла.
Меня несколько смущает, что говорю в грудь Кира – спасибо, что он в футболке, – так что ограничиваю себя в количестве слов.
– Не замерзнут, – далее происходит некая суета, в результате которой я оказываюсь укрыта, а мои ледяные ступни зажаты ногами моего теплого мужа. – Успокоилась?
– Еще нет, но вектор верн…
Он целует меня в макушку, нос оказывается прижат к груди Жукова, и я замолкаю. И засыпаю, слушая стук его сердца[34].
Утро наступает позже обычного. Вероятно, потому, что мне не хватает света? Обычно в это время я уже должна видеть через панорамное окно солнце во всей его смрадно-городской красе, а сейчас меня защищают шторы и… мужская грудь. За ночь мы не пошевелились ни на миллиметр, разве что прижались друг к другу еще крепче, потому что стоит высунуть нос из нашего кокона – как понимаешь, насколько холодно в спальне.
Кто-то не закрыл на ночь окно, а за ним воет ветер, и мы оказались в самом сердце урагана.
У меня затекло тело и голова болит, мне необходимо перевернуться. Сначала на спину, потом на бок, а крепко спящий Кир даже не просыпается. Только глухо стонет, когда я случайно прохожусь бедром по его паху, и слегка подается ко мне навстречу. Его рука ложится на мой живот вместо спины, подбородок утыкается в мою макушку. Так куда удобнее. Вообще-то это почти идеально. Я снова начинаю засыпать, лишь в последнюю секунду ощутив поцелуй у основания шеи. А-а-а… это все со-он. Вот почему мы так близко. И вот почему большой палец руки Жукова касается моей груди через футболку. А нет. Он не поверх ткани, он под ней. Чувствительная кожа покрывается мурашками. У меня, наверное, температура? Я не чувствую себя плохо, мне не жарко, но это контрастирует с совершенно новым ощущением – кожа как будто раскалена. Во всех местах, во всем теле. Я изгибаюсь, разминая затекшие мышцы, снова прижимаюсь к Киру задницей и испытываю кратковременное облегчение от того, что он тоже подается мне навстречу. На секунду это влечет вспышку удовольствия, которая помогает хоть немного облегчить перенапряжение. Нервные окончания ликуют от любого контакта.
Какой хороший сон.
Они почти никогда не заканчиваются правильно, обрываясь на самом интересном месте, так что я тороплюсь взять от него все, что в моих силах.
Ладонь Кира лежит на моем животе и прижимает крепко. Его губы касаются моего плеча. Снова основания шеи. Шеи. Кожи за ухом. Он зарывается лицом в мои волосы, а потом целует в щеку. Нет. Он кусает меня, легко, едва ощутимо проходится зубами по линии челюсти. Мне нужно немного повернуть голову, чтобы получить больше, но я этого не делаю. Потому что всякий раз, как уворачиваюсь от поцелуя, Кир что-то хрипло мурлычет мне на ухо, и это вызывает микровзрывы удовольствия внизу живота. Мне нравится избегать самого главного, нагнетая обстановку.
– Позволь… – хрипло и очень тихо говорит Кир за моей спиной и снова возвращается к моей шее.
Как же приятны, оказывается, поцелуи в шею, почему я не думала об этом раньше? Почему мне это никогда не снилось? От них жарко, безумно приятно, я слышу собственные стоны и чувствую нарастающее в теле напряжение. Даже голова больше не болит. Хотя откуда боль во снах?
– Поз… воль…
Я мычу в ответ, улыбаюсь. Его рука останавливается чуть дальше пупка, но, мне кажется, цель немного ниже. И я извиваюсь, требуя продолжения. Это не первый сон, когда все заканчивается на самом интересном месте, а я потом мучаюсь от неизвестности. Ну же. Еще немного. Резинка шорт, а потом и белья остается позади, а пальцы Жукова касаются моей кожи. Другая его рука сжимает мою грудь – настолько ощутимо, что я на секунду сомневаюсь, сон ли это. Ощущения слишком яркие, но останавливаться и выяснять не вариант.
Я заплáчу, если он сейчас же не сделает что-то, что решит ситуацию с болезненным жаром моей кожи.
Его рука медленно проникает дальше, я прижимаюсь к его паху сильнее. Он возбужден, он тоже горячий, он очень твердый, и это невероятно кайфово. Лучший сон в мире. Смесь адреналина, обезболивающих и пропитанной спиртом ваты – идеальный коктейль для пошлых сновидений.
Палец Жукова мягко касается меня, я чувствую, насколько же неприлично влажная у меня кожа, и с облегчением шепчу:
– Ну наконец-то…
И мы оба каменеем.
Я – потому что жду, что будет дальше, и боюсь спугнуть новое ощущение.
Он – потому что, кажется, только что проснулся. Прямо так. Сжимая меня в руках и прижимаясь губами к основанию моей шеи.
Ну нет. Нет же… Что-то должно было случиться!
Кир резко отстраняется, перевернувшись на спину и убрав с меня руки, резинка шорт больно щелкает по животу, и я понимаю, что это точно был не сон.
Я тяжело дышу. Кир тяжело дышит. И мы оба лежим с открытыми глазами и смотрим в потолок. Тело буквально ноет, потому что я уже который раз за последнее время хочу большего, чем получаю. Это просто нелепо. Почему так сложно быть взрослой и жить с парнем? Или только я таким страдаю? Организовала себе проблему, чтобы героически ее преодолевать.
Прижимаю руки к лицу, чтобы вытереть несуществующий пот, и взвизгиваю:
– Черт, черт, черт!
– Кира! – Сначала Жуков прижимает меня к себе, а потом отскакивает, оказавшись на другой стороне кровати.
Он хочет меня успокоить. Но он точно не тот, кто может это сделать, потому что единственное, чего я хочу от Жукова, – это продолжения. Я ощущаю его фантомные прикосновения… да буквально везде.
– Все хорошо. Все в норме. Давай просто… спать, да? Мне всякая ерунда приснилась, вот я и проснулась. – Интересно, он сделает вид, что я не поняла, что произошло, или поднимет этот вопрос?[35]
– Да. Хорошо. Давай спать. Я тоже… спал и…
До боли закусываю губу, чтобы хоть немного протрезветь. А если его просто попросить продолжить?[36] А если он откажет?
Девушка. Девушка. Девушка. Он за-нят. Ты не можешь ни о чем его просить!
А когда-то он сказал, чтобы я сделала это. Он обещал, что точно не откажет.
Но у него тогда не было де-вуш-ки.
– Только… – Он кивает, требуя, чтобы я говорила дальше. – Окно закроешь, ладно? Ветер мешает.
– Конечно[37].
30. Нет, не поэтому.
31. Да твою ж мать. Ну если она не слышит, как у меня колотится сердце, – она глухая.
32. Конечно, сейчас самое время.
33. Да, я ревную. Страшно. Сильно. Тебе, наверное, сложно представить, но у меня не укладывается в голове, что ты достанешься кому-то другому. Но мы взрослые современные люди, и глагол «досталась» вообще не должен употребляться по отношению к девушке. Ведь я не пещерный зверь. Не дикарь. Не варвар. И мы не в девятнадцатом веке, чтобы бросать из-за женщины перчатку лучшему другу, но… он мне несколько неприятен, что также не может не расстраивать. Это мучает, знаешь ли. Ты меня мучаешь. Но давай и дальше притворяться, что Лев может тебе подойти. НЕ МОЖЕТ!
34. Я уже говорил, что у тебя три родинки у основания шеи? В окно падал крошечный луч света, победивший блэкаут-шторы, и это было то, за чем я мог наблюдать, пока ты спала.
35. Интересно, она сделает вид, что я не понял, что произошло, или мы это обсудим?
36. Попроси-попроси-попроси.
37. Ветер? Серьезно? Что ж, я попытаюсь резюмировать произошедшее: мы больше не будем спать в одной кровати. Пока она не перестанет делать вид, что ей все приснилось. И что она ничего не видит, не слышит, не понимает.