Глава 14. Дача в лесу
В главной роли Кира Васильева
День, когда появилась Лера Ветрова, был отмечен в календаре красным сердечком. Подружка из летнего лагеря. Им нравилась одна и та же музыка, они смотрели одни и те же фильмы, они обе любили краситься и делать красивые укладки. Одевались в похожую одежду и вообще столько имели общего! У Леры была большая компания друзей, которые тусовались, сидя на старых детских площадках. Лера мечтала встречаться с парнем, который считался там одним из самых крутых, потому что у него был мопед.
Лера смеялась над любовью Киры к катастрофам и документалкам, но про них же можно и не говорить, верно? Кира привыкла, что это ее личное дело и ее личные увлечения. Честно говоря, она и мне перестала про такое рассказывать в тех количествах, что прежде.
Я просто видел, что она вышла из сети к утру, и думал о том, что, быть может, сегодня у нее не самый лучший день. Ведь она, скорее всего, хочет спать.
Лера была почти идеальной. Я ждал подвоха, пока Кира уходила все дальше в дебри этой дружбы, радостно наступая самой себе на горло. А я задавался единственным вопросом: неужели никто никогда не узнает настоящую Киру? Она будет вечно удобной, урезанной версией себя? Леру урезанная версия вполне устраивала. Кира была рада, что в ее жизни кто-то появился.
И терпела…
Терпела…
Терпела…
А потом бум – и перегорела, став тихой и раздраженной версией себя. Она больше не находила в себе сил говорить о делах Леры. Ей осточертело придумывать о себе что-то интересное, что укладывалось бы в картину мира ее подруги. Она не могла в сотый раз обсуждать средства для укладки и покупку нового блеска для губ от диснеевской звезды. Она отказалась поехать гулять с крутой компанией Леры раз, другой, третий. На четвертый согласилась, приехала, и на вопрос, почему у нее подруга такая грустная, Лера ответила:
– Опять читает какую-то ерунду. Что на этот раз? Боже, тебе в школе истории мало?
Все засмеялись.
Кира больше не отвечала на сообщения Леры. Она не обиделась. Она просто не знала, что сказать.
В следующий раз я просыпаюсь одна, и первая мысль: он спал на лоджии. Замечательно! Никаких поцелуев в щеку и тем более объятий после не было, а значит, мы все еще друзья. И уж точно никто меня не лапал и не переходил границу резинки шорт.
Окно закрыто, в комнате тепло, одеяло сброшено, а я развалилась на всю кровать. На диване так не полежишь.
За стенкой шумит душ, значит, Жуков, по крайней мере, дома, а вот ночь мне приснилась. Или нет?
Вода в ванной выключается, шаги, щелчок дверной ручки:
– Где ты спал? – спрашиваю я.
– В кровати, – спокойно отвечает Кир.
Он вытирает волосы полотенцем. Бедра обернуты в еще одно, а по голой груди стекает вода.
Привычный вид моего соседа, но что-то не так. Он стал использовать гель для душа с запахом чего угодно, но не «ничего»? Потому что я принюхиваюсь и даже немного приподнимаю голову ему навстречу.
– И?..
– И…
Он пристально смотрит мне в глаза, потом подходит к кровати, а я почему-то не хочу, чтобы он это делал. Может, сбежать?
– Что-то не так?
Он отходит в сторону – чудесно, становится легче, – чтобы снять полотенце, под которым, слава богу, есть трусы. Да что с ним не так? Я же тут!
– Ну… – Соберись, Кира, это твой лучший друг. Ты можешь сказать ему все что угодно! Например, попросить не расхаживать при тебе в трусах. Но почему? Ты сто раз видела его купающимся в реке или бассейне. – А это не странно? Ты не ощущаешь неловкости?
– Нет. – Он задумывается, на губах появляется улыбка. – Ничуть. Да и с чего?[38]
Он притворяется, что не понимает, о чем я? Мне тоже нужно это делать? Это из-за его девушки?
– Ну… а у тебя есть… кто-то?
– Ты же знаешь ответ, к чему эти вопросы?
– Я просто подумала… ну… если ты захотел бы съехаться… а тут я. Это же неловко, и мы с ней не знакомы.
– Если ты о том, что тебе пора съезжать, то я непременно сообщу, если это понадобится.
– То есть никакой неловкости?
– О чем ты, Кира?
Он хватает штаны с полки и, встряхнув их, кидает на кровать, снова приблизившись, а я сначала сажусь, потом встаю, чтобы быть с ним на равных. Мы оказываемся лицом к лицу, но долгий сон, неустойчивая поверхность и голова, разбивающая стекла, играют злую шутку, я пошатываюсь.
Кир берет меня за талию и ставит напротив себя на пол.
– Мне показалось, что, когда я тебя вчера поцеловала, тебя это смутило[39].
– Ты меня не целовала, – сощурившись, говорит он, потом качает головой.
– Целовала!
– Уверен, что нет[40].
– Но это было! Вот! – Я привстаю на носочки и повторяю свою диверсию против дружбы. Губы прижимаются к гладко выбритой щеке, и внутри грудной клетки что-то коротит, будто нерв защемило.
Мы молчим. Он тяжело дышит, я слышу, как мое сердце колотится в районе ушей, пульсирует с убийственной силой. При этом сердце Кира я слышу тоже, оно вот, рядом, всего лишь за клеткой ребер, мышц и кожи. И оно тоже бьется достаточно быстро или мне кажется? Я могла бы сделать крошечное движение головой и прижаться ухом к его груди, но, честно говоря, боюсь это сделать, поэтому просто стою и дышу. Новый гель для душа Кира – потрясающий. Век бы так стояла, нужно срочно немного украсть.
– Кира, – слышу глухой голос над головой. – Иди на кухню. Прямо сейчас.
– По… чему?
– Просто иди. Бутерброды свои… сделай[41].
Я киваю. И ухожу, даже не открыв глаза, разумеется, натыкаюсь на дверной косяк и слышу приглушенный смех за спиной.
До кухни дохожу, все еще немного оглушенная, и на автомате начинаю рыться в холодильнике, а к моменту, когда Кир появляется, уже тру на терке ингредиенты для моего шедевра.
– М-м-м, каша из колбасы и сыра, – говорит он. Уже одетый и даже в футболке, что нонсенс для нашего дома.
– Они очень вкусные. Садись, сегодня за завтрак отвечаю я. Никакой каши, сочувствую тебе. Только… а ты почему не на работе?
– Потому что, пока Лев в городе, мы все стараемся взять выходные, он редко приезжает. Так что сейчас у меня выходные, а потом будет командировка. Насладишься одиночеством.
– Я думала, вы, типа, друзья по интересам.
– Так и есть.
– Но живете в разных городах? Как же вы тогда сошлись?
– В клубе альпинизма. Лев потом уехал. Он водит группы в горы, все время в разъездах, приезжает домой раз в пару месяцев. И мы стараемся выполнять наш максимум по культурной программе.
– И сегодня у вас?..
– Дача Димы. Точнее, его отчима. И я хотел с тобой об этом поговорить.
Я оборачиваюсь на Кира впервые с момента, как он вошел.
Мой сожитель стоит, упершись локтями в столешницу, ближе, чем мне казалось, и внимательно следит за моими руками.
Я выкладываю смесь из колбасы и сыра на хлеб, потом сую тарелку в микроволновку и делаю вид, будто сейчас включу кофемашину, но кого я обманываю? Моя версия кофе просто отвратительна. Кир, спасибо ему, встает и делает работу за меня.
– Ну говори.
– Я хотел бы, чтобы ты поехала со мной.
– Что? Зачем?
– Если честно, то я за тебя переживаю и так мне будет спокойнее. Это совершенно цивилизованное место с кроватью, ванной, электричеством.
– Это так странно, что ты в качестве бонуса называешь… электричество.
Я протестую против идеи Кира всем нутром, и он прекрасно это видит. Я… не путешественница, не туристка, и я ненавижу дачи. Все виды дач. Шашлыки, костры, малейший риск встретить комара или клеща летом или обморожения зимой. А вдруг ноги промокнут? Придут дикие животные? Маньяки? Мне не нравится идея, что в помещении окажется слишком жарко или слишком холодно, и Кирилл должен восхищаться тем, что я прижилась на его лоджии. Да что там, меня немного обижает, что это не удивляет его.
– Слу-ушай, а может, ты просто запрешь меня на замок, чтобы сюда не просочилась никакая Юля?
– Я уверен, ты найдешь кого пожалеть, чтобы он ускорил твою кончину.
– Или я, скажем, дам тебе клятву. Ну какая дача в моем состоянии?
– Так и вижу, как ты решила проветрить комнату, в окно влетела бешеная ворона и унесла тебя.
Я смеюсь, Кир смотрит на меня, явно ожидая ответа, как и положено взрослому человеку.
– Я обещаю, что будет комфортно. И если что, мы уедем. В твоем распоряжении будет телевизор, и ты сможешь смотреть свои подкасты, но я правда хочу, чтобы ты была под присмотром. И не ехать не хочу, потому что это наша традиция, а традиции мы уважаем. Я и так иду на уступки и не тащу тебя в электричку. Вместо этого ты поедешь в моей машине.
– Фу… электричка…
– Сколько презрения, – усмехается он. – Однажды я тебя на ней прокачу, и ты поймешь, как это круто.
– Электричка и круто – это слова из разных вокабуляров.
– Кира. Пойди на уступки и потерпи. Я дам тебе лучшую спальню. Будешь спать там одна, по-царски. Мы займем что придется. Больше торговаться мы не будем. Соглашайся или…
– Или ты меня просто утащишь, я поняла. А кто там будет?
– Герман, Дима, Вика, наша подруга… Лев. – Последнее он говорит с неохотой, или мне кажется. Ну как минимум после продолжительной паузы.
– Возможно, сестра Германа, она иногда тоже приезжает. В общем, тебе будет с кем пообщаться… если захочешь. А если нет, то телевизор, телефон, зарядка – все в твоем распоряжении. Что там тебе еще нужно для существования? Сыр с колбасой? Я куплю тебе кофе на заправке.
Я хнычу, пока достаю расплавленные, расползающиеся по тарелке бутерброды. Пока разделяю их на две тарелки. Пока сажусь за стол. Пока настраиваю на подставке телефон с подкастом. Но Кира не трогают мои стенания, на его губах уже появилась дьявольская улыбка победителя, и мне остается лишь закатить глаза.
– Но тогда мы купим и нарядим елку. Я хочу праздника, а до Нового года всего месяц. И если у меня разойдется шов, пеняй на себя, а не на Юлю Ковалеву.
– Не произноси это имя в нашем доме, – качает головой он. – Елка… искусственная. Когда вернусь из командировки, ближе к Новому году. Или… ты можешь купить елку сама.
– Как я ее дотащу? – с сомнением смотрю на Кира, он ухмыляется.
– Пора становиться самостоятельной. Ты и так делаешь прогресс: смотри-ка, недавно сама запустила стиральную машинку…
– И все вещи покрасились от розовой кофточки… Я выгляжу как… нищенка.
– Ты выглядишь прекрасно, – говорит Кир, мы переглядываемся и становимся серьезнее.
– С-спасибо. Наверное… Но ты необъективен.
– У меня есть глаза, я видел тебя в различных состояниях, как я могу быть необъективен?
– Ла-адно, и когда, по-твоему, я была са-а-амая красивая? – Он задумывается, улыбается, глядя на снегопад за окном. – Дай угадаю. Выпускной, когда ты меня накрасил в темноте в машине? Это, кстати, были крутые стрелки, я сама так не повторила.
– Ну я мастер. – Он закатывает глаза, мы смеемся.
– Нет! Нет… м-м… помнишь корпоратив в «Жуке Василии»? В прошлом году. Красное платье, голливудские локоны…[42]
– Неплохо. Но образ без туфель был неполным. – Я закатываю глаза, Кир смеется, понимая, что просто издевается надо мной. – Помнишь прошлое лето? Мы ходили на старый пляж на даче деда, который зарос травой.
– Было грустно… когда-то мы там тусили каждый день.
– В итоге мы сгорели, потому что таскались по берегу несколько часов.
– Ужасно! У меня не оказалось пантенола, и дед выдал нам банку сметаны. Я до сих пор ее запах не переношу. И ты мне плечи мазал. И нос. Уи…
– Но ты тогда была очень хорошенькой. У тебя появились веснушки.
– Ты продолжай… выгорели волосы, обгорели и потрескались губы, кончик носа стал красным, а потом облез.
– Зато ты неделю не красилась.
– И не выходила из дома[43].
– Но ты была очень милой.
– И жалкой.
– И жалкой. – Он соглашается, будто я его уговорила.
Я замолкаю и чувствую, как щеки покрывает румянец. Я всегда казалась себе без косметики более уязвимой. Мне кажется, даже манера речи менялась, когда я не могла скрыть себя, но я прежде не придавала этому значения. Наряженная, с макияжем и укладкой я была будто защищена от проблем, могла спрятаться, притвориться кем-нибудь.
– А куда вчера Юля делась? – перевожу я тему, пока последнее слово осталось за мной.
Челюсть Кира напрягается, на лице появляется недовольное выражение, граничащее с отвращением, хотя, может, дело в том, что Кир презирает мои фирменные бутерброды.
– Она… выстраивала контакты с парнями.
– Что? Юля? Она не умеет знакомиться. Жаловалась мне на это раз сто.
– Ну-у, мне так не показалось, но это не мое дело.
Кир съедает свою часть завтрака и практически с облегчением выдыхает, пока я посмеиваюсь, а потом идет собирать рюкзак, оставляя на меня посуду.
– Стоп. Мы что, вот прямо сейчас едем?
– Да. Я не сказал? Собирайся… если доела свой чудный завтрак.
Я быстро расправляюсь с пищей богов, допиваю кофе и с тяжкими артистичными стонами тащусь собираться. В чем ездят на комфортные дачи? Рука сама тянется к очередному флисовому костюму (у меня таких три), но нельзя же быть каждый день в одном и том же? Я же когда-то наряжалась, даже чтобы сопроводить маму в магазин за продуктами. Выбираю джинсы и изумрудный лонгслив из тонкого кашемира, он долго ждал, когда для него найдется подходящий случай. Кидаю в сумку клетчатые домашние брюки и топ, запасную пижаму, запасной лонгслив и толстовку на случай, если рассказы о комфортабельности дома преувеличены. Готова. Не прошло и пятнадцати минут.
И мне сложно поверить, что я научилась собираться в кратчайшие сроки, так что меньше чем через полчаса я уже уныло пристегиваюсь, и мы выезжаем со двора. Настроение Кира становится лучше прямо пропорционально моему.
– Чего ты такой веселый?
– Я, Кирилл Жуков… – торжественно объявляет он, – везу Киру Васильеву в лес! Идеально!
– Стоп! Какой еще лес? Дача!
– Дача в лесу.
– Нет! Про лес речи не было.
– А какая разница-то? Сейчас зима. Лес или нет, это все равно просто строение, окруженное снегом.
– Как хорошо было на моей лоджии…
– Кстати, про это. Нам нужно тебя переселять.
Сердце сжимается в груди, и я кошусь на Кира. Кажется, даже немного бледнею, щеки начинает покалывать, вдруг именно так ощущается то, что в книжке бы назвали «смертельно побелевшим лицом».
– Пере… селять?
– Да. – Его тон становится серьезнее. Никаких смешинок. Никаких торжественных интонаций. – Это неправильно.
Это потому, что мы спали вместе? Я почти уверена, что все произошедшее ночью не было сном. Его руки определенно побывали за границей моего белья. Я буквально могу мелом очертить контур проникновения, потому что помню это каждой клеточкой. И поцелуи в шею были, боже, даже сейчас при одной мысли – мурашки. Жуткие мурашки. Но… это, очевидно, слишком. И когда я решила, что не стоит нам переходить границы дозволенного, была права. Дружба важнее. И от этой мысли на глаза наворачиваются слезы. Вот черт. Мне нужно срочно найти парня, который был бы не Кирилл, но вызывал бы то же самое, и тогда не будет никаких проблем. Отворачиваюсь и умоляю себя не заплакать.
– Эм… окей, я подумаю. – Ну о-очень сдавленно это звучит, аж самой тошно.
– Я тоже.
Между бровей Кира залегает складка, он явно уже просчитывает варианты, исходя из моей нищенской зарплаты.
– Кстати, а что с твоими курсами? – Кир слишком быстро меняет тему, так что я не успеваю отреагировать сразу и мне требуется не меньше минуты, чтобы проглотить ком в горле.
– А… да… не в этом месяце. Снова. Но туда вроде как можно прийти в любой момент, по крайней мере так ответил этот мамин друг.
– Не в этом месяце? Из-за лба?
– Типа того.
Я пропущу неделю работы, а это, к сожалению, бóльшая часть суммы за курсы, и оставшиеся шансы туда попасть – это: воровство, продажа органов, поклянчить у папы. Ничто из этого не кажется возможным. А если мне еще и придется переехать… Я с ужасом понимаю, что не справляюсь с ответственностью взрослой жизни, и глаза опасно чешутся, это явный предвестник слез.
Я делаю музыку погромче, чтобы не продолжать эти неловкие разговоры, закидываю в рот таблетку обезболивающего и закрываю глаза. Кофе на заправке не улучшает настроение, потому что: а) он паршивый, б) это заправка на выезде из города, а я не хочу из него уезжать. А еще если перестать думать про переезд от Кира, я начинаю думать о том, что в машине слишком скучно. От наушников болит голова, от чтения меня укачивает. Я сижу, повернув голову в сторону Жукова, и дышу, чтобы прогнать тошноту.
– Ты сменил гель для душа? Что за запах?
– Нет. Я никогда его не менял. Лет с восемнадцати, – говорит он, поглядывая в зеркала заднего вида и перестраиваясь, чтобы обогнать фуру.
– Лжец.
– Что? – Он недоумевает, а я пожимаю плечами. Он точно пахнет иначе. Не могла я этого раньше не замечать.
Мне тяжко, скучно, и мысли крутятся вокруг статьи про Ким Чен Ира, которую я пыталась читать, когда только села в машину. Все, что я успела узнать, так это его имя при рождении – Юрий и что он родился под Хабаровском. И это меня теперь страшно интригует. Скорее бы дача. Диван. И тишина. Я найду место подальше от Кира и спокойно буду читать в одиночестве.
– О чем задумалась?
– О судьбе Юрия Ирсеновича Кима…
– Кого?
– Неважно, – пожимаю плечами я, любуясь заснеженными елками, стоящими вдоль трассы, как шеренга бравых солдат северокорейской армии.
Машина сбавляет скорость: он меня решил выбросить на трассе, как надоевшую собаку? Нет. Сворачивает на еле заметную дорогу, уходящую в глубь леса.
– Кир, ты уверен? Прям вот комфортабельная дача, да? Не хижина лесника?
– Нет, уверяю тебя. Отчим Димана был парнем обеспеченным, так что речь про хороший дом, который тебе точно понравится.
Если он не будет при этом трястись и я дочитаю статью про Юру – уже скажу спасибо. А потом пешком до трассы – и вызвать такси прямиком до моего обожаемого зеленого дивана в гостиной.
Елки, елки, елки. Хорошо хоть дорога ровная без ухабов и кочек, так что мне не становится хуже, чем есть.
– Почти приехали. Не смотри на меня так, ты сама сказала, что тебе делали КТ и нет сотрясения. Так что немного неровной дороги… и…
Сосны расступаются, являя нам дачу. Дачу! Это не дача, это деревянный дворец, и я бы присвистнула, если бы умела. Высокий забор из бревен, огромные ворота, любезно распахнутые к нашему приезду. И пока Кир выходит из машины, чтобы их закрыть, я выхожу и запрокидываю голову, рассматривая полупрозрачное хрустальное небо, к которому тянутся верхушки изумрудных сосен.
– Вау…
– Нравится? – Кир подходит ближе, вставая за моей спиной.
– Да. Тут… интересно.
– Да уж, женушка, ты слишком притязательна, скажу я тебе.
Моя голова все еще запрокинута так, что макушкой я упираюсь в плечо Кира и могу почти с удобством смотреть ему в глаза. Он слишком близко стоит. Опять чувствую приятный запах и делаю глубокий вдох.
Он ждет ответа, поглядывая на нижнюю часть моего лица[44], я пытаюсь подобрать остроумный ответ, но внимание куда больше обращаю на вырывающийся из его рта пар и то, как от холода краснеют его щеки, контрастируя со светлой кожей и отлично подходя красному шарфу грубой вязки[45].
Он решил выставить тебя из дома.
От этой мысли у меня больно схватывает спазмом в груди все органы, что там только есть. А в животе горячо плавится тревога. Он не самый идеальный сосед в мире, но разве я найду кого-то лучше? Кого-то, кто приятнее пахнет? Больше ворчит? Смеется надо мной и критикует мои бутерброды?
Ну уж нет, я останусь на этой лоджии до самой старости.
– О! Кирюхи приехали, – слышу возглас с крыльца, а потом громкий топот и вовремя оборачиваюсь, едва не попав под прицельный прыжок огромного чудовищно большого пса, который всем телом накрывает Кира, и они оба валятся в снег.
Я визжу. Позорно и истерично. Дима бросается в кучу, из которой доносится кряхтение собаки, а еще невнятное мычание моего мужа, но, кажется, никто кроме меня не боится. Дима кое-как оттаскивает собаку от хохочущего Жукова.
– Ты в порядке? – Я сажусь рядом с ним и быстро щупаю за лицо, не понимая, это кровь или это порванный на обрывки ниток шарф. – Что ты смеешься? Он тебя чуть не съел.
– Кто? Старина Рейв? Да он мухи не обидит, да, Рейв?
Я смотрю на жуткого пса, и мне кажется, что он мне улыбается. Коричневая гладкая шерсть облегает тело из костей и мышц. Морда приплюснута, и слюна капает, как будто я аппетитная косточка. Но он не выглядит готовым в меня вцепиться. По крайней мере я не уверена, что перед этим извиваются и скулят, от нетерпения припадая на передние лапы.
– Ты Рейв? Тебя так зовут?
Пес начинает задницей и обрубком хвоста устраивать снежную бурю за спиной Димы.
– Ты хочешь, чтобы я тебя погладила? – Он рвется теперь ко мне. – Но на меня прыгать нельзя, ладно? А кто ты такой вообще?
– Он у нас боксер! – объявляет довольный Дима. – Подходи, не бойся.
– Без резких движений?
– Ну в теории да, а так он парнишка славный. Ни одной жертвы за три года жизни. Только кабели интернета разве что и туалетную бумагу может размотать. И пакетов боится почему-то…
Пес по-прежнему скулит, так что я опускаю руку на его лоб, и он испускает вздох облегчения. Я кля-нусь. Это именно облегчение. А потом он скачет, пытаясь сделать все, чтобы мои руки коснулись максимальной площади его шерстяного тела.
– Хороший мальчик, – смеюсь я, натыкаясь на что-то ногой, и, обернувшись, понимаю, что это Кир, все еще сидящий в снегу и глядящий на меня…
Что? – спрашиваю я без слов, транслируя вопрос по нашей телепатической связи.
Он в ответ пожимает плечами и смотрит как-то вроде: Просто смотрю, как ты играешь с собакой, это мило, но никогда не приводи в мой дом животных[46].
– Ну все, все, Рейв. Тебе что, мало? Тебя Юля чесала последний час.
– Кто? – спрашиваем мы с Киром одновременно. Он так и сидит на снегу, и, честно говоря, я была бы не прочь присесть рядом.
– Юля. Она сказала, что обожает дачи, и я ее позвал с нами. И тебе не скучно будет. – Он подмигивает мне.
И только теперь я замечаю, что Дима не использует по отношению ко мне весь свой пугающий арсенал безбожного флирта. Я не жаждала его и вовсе не скучаю, но это кажется дурным знаком.
– Очень сочувствую насчет головы, Юля рассказала. Ужасная ситуация. Еще и деньги придется заплатить, да?
– Что?
– Ну за стекло. Это же ты ответственная была за квест вроде?
Я тут же оборачиваюсь и ищу Кира, который, конечно, смотрит на меня.
– Но это же Юля его закрыла, – говорит Жуков, стоящий за моей спиной.
– Ну это же вроде как Кира ее об этом попросила.
Я хватаю ртом воздух, но не успеваю ничего ответить.
– Идемте скорее, мы уже мясо жарить хотим, Лева мангал разжигает на заднем дворе.
Дима и Рейв уходят в дом, а мы с Киром смотрим ему вслед.
38. Мы же притворяемся, что это был сон, а спать тебе мешал ветер, разве ты не этого хотела?
39. Ну уж нет, ты не будешь делать вид, что поцелуй в щеку был, а остального не было.
40. А вот я тебя да.
41. Я слабак.
42. Как я мог такое забыть? Это была вечеринка в стиле старого Голливуда, и все должны были нарядиться. Мама убедила меня отрастить волосы, чтобы их можно было уложить гелем, и я считал, что сделал слишком много для этого вечера. Пока не увидел Киру. Она была похожа на сошедшую с экранов роковую красотку в красном бархатном платье, с красной помадой, идеальным макияжем кинозвезды. Она держалась как настоящая королева того вечера, а потом Соня, моя младшая сестра, сломала каблук, Кира отдала ей свои туфли и до конца вечеринки просидела за столиком, утверждая, что очень устала. О том, что она босиком, я узнал, только когда пришло время идти к машине. Точнее, нести ее до машины. Сапоги она оставила дома.
43. В этом-то вся прелесть. Тебя не видел никто… кроме меня. Ты была уязвимой, милой, не притворялась кем-то другим, не старалась замазать любое несовершенство на лице. Совсем как сейчас, когда тональник на вес золота и я все чаще вижу тебя просто Кирой, которую знаю.
44. Губы. Я смотрел на твои губы.
45. А тебе невероятно идет челка. Ну или дело в том, что она скрывает шрам и я не бешусь в очередной раз на идиотку Юлю.
46. «Что?» – спрашиваешь ты.
Мне нравится то, что я вижу, мне нравится, как ты рада этой слюнявой собаке. Мне нравишься ты, и мне жаль, что я остановился ночью. Возможно, при ином раскладе мы приехали бы сюда в совершенно другом статусе, но я идиот, а ты придумываешь ерунду. И да, собаку в дом приводить не нужно.