Глава 16. Ревность
В главной роли Кира Васильева
Полчаса назад
– …я просто вошла в стекло, и оно разлетелось во все стороны! Потом мы не смогли остановить кровотечение, и вот… два шва.
– То есть Юля не должна была закрывать эту дверь?
– Нет. В этом вся суть последней загадки. Была. Теперь гости будут выходить значительно раньше…
– Ну как выяснилось, им в принципе и дверь могла быть не помеха. В тебе не так много веса, чтобы разрушать стеклянные стены на своем пути, – торжественно объявляет Лев, а я не могу не улыбнуться.
Он обладает удивительным свойством… очаровывать. В его присутствии как будто говорить легче. Я не до конца понимаю, как это работает. И все, о чем думаю на протяжении нашей непродолжительной беседы, – это сравниваю его с Кириллом Жуковым. Моим проклятием.
Рост, ширину плеч, парфюм, цвет глаз. Все.
И Лев выигрывает[47].
Лев выше Кира, его плечи шире, от него пахнет чем-то кедровым, дорогим, а еще я редко когда встречала настолько очаровательные глаза. У Льва красивый тембр голоса, приятная речь, он не использует слова-паразиты и практически не матерится, и всего этого… недостаточно. Катастрофически. Я уже просто теряюсь, как себя убедить и влюбиться наконец.
Я прислушиваюсь к своим ощущениям и не понимаю их. Что-то вроде есть. Волнение? Иногда сердце екает, но я не уверена – это из-за Льва или из-за разыгравшейся на фоне сравнений фантазии.
– У нас мало времени, – вздыхаю я, Лев от моего голоса приходит в движение и разворачивается лицом, как будто готов слушать длинную речь, а не пустяк. – Скоро примчится Кир и заставит нас разойтись по разным комнатам, вот увидишь.
– Он всегда тебя так оберегает? – У Льва такой низкий рокочущий голос, будто морская волна, накатывающая на камни.
– Меня? – слишком громко воскликнула. Даже самой становится от себя стыдно. – Меня? – Ну да, переспросить второй раз более спокойно – это, безусловно, выход из ситуации. – Меня… – Третий раз. Кира, остановись. – Он не меня ревнует, а тебя.
– Что?
Теперь время Льва смеяться, он ерошит волосы, опускает руку и сжимает мои пальцы, а я на это смотрю. Причем, видимо, слишком долго, потому что Лев тоже переводит туда взгляд.
И мы ждем.
Наши руки лежат между нами на вязаной подушке, которыми украшены пара идентичных качелей зимнего сада. Первым нарушает идиллию Лев, и у меня от того, как он выпускает мою руку, горячо сжимается сердце. Это хороший знак?
– Я сказал оберегает, а не ревнует, – с улыбкой говорит Лев.
Я испуганно замираю, как попавшийся в свет прожектора воришка.
– Ну… я имела в виду… почти это. Он тебя оберегает. Оберегает, да. Ревность – это другое, я понимаю. – Ну же, успокойся и говори по-человечески. Ты же умеешь.
А вдруг это волнение и заплетающийся язык – признаки начала влюбленности? В фильмах героини себя примерно так и ведут с теми, кто им нравится. Я не могу объяснить до конца причину, по которой вдруг испытываю облегчение.
– Да… зачем ему ревновать, у него типа есть какая-то там девушка.
– Так он же ревнует меня, а не тебя.
Мы смеемся, и я делаю выдох, умоляя себя или заткнуться, или перестать нести чушь.
– Ну да. Тогда все сходится…
– У Кира появилась девушка?
– Ну есть такой слух. Я ее, правда, никогда не видела, но он говорит, что его сердце кем-то занято. Может, он, конечно, безответно влюблен? В семье только сплетни про это ходят.
– И ты не спросила его прямо?
– Оу… я… спросила сегодня, не против ли его девушка, что я с ним живу, и он сказал, что сообщит мне, если она будет против. Кажется, что-то такое. А тебе ничего не рассказывал про свою девушку?
Льву как будто интересно все, что я могу сказать. И он даже не ворчит и не закатывает глаза. Шах и мат, Кир! Для кого-то я ценный собеседник. Кто-то не станет спрашивать: «Что ты опять там читаешь? Биография Игоря Талькова? Зачем?»
– Нет, видимо, еще не готов. Или нечего рассказывать.
– У тебя, случайно, комната в квартире не сдается? – между делом вздыхаю я. – Ты был бы идеальным соседом. А то Кир хочет выгнать меня из дома.
– Я к твоим услугам, – тут же реагирует Лев. – Я и дома-то почти не живу. Быть может, ты спасешь цветок, который никто не поливает, пока я в горах. – Он смеется.
Боже, у меня мурашки, я даже поднимаю руку и смотрю, как встают дыбом тоненькие светлые волоски.
– В чем дело?
– У тебя голос похож на морские волны… – пожимаю плечами я. – Прости. Я иногда говорю странные вещи.
– Ничего странного. – Он качает головой, глядя мне в глаза. – Но… мне кажется или ты не видела моря? – И даже уличает он меня мило до ужаса.
– Не видела, но… однажды, возможно, увижу. Подойду к нему и скажу: «Привет, Лев!»
Он смеется, говорит: «Договорились». Он обещает и даже берет с меня обещание, что лично сопроводит на море и даже, быть может, найдет что-то поближе, чтобы не лететь самолетом.
– Честно говоря, я бы поверил в то, что Кир тебя ревнует. Но, может, я не смотрел на это со знанием, что у него кто-то есть. Тогда, наверное, это братская забота… – Наш разговор снова и снова возвращается к теме «ревность».
– Мы друзья. Не брат и сестра.
– И вы оба сопротивляетесь с одинаковой категоричностью, когда вас уличают в родственных связях, – подмигивает Лев.
– Почему-то это кажется неловким. – Я пожимаю плечами и начинаю раскачиваться, уперев пятки в пол.
– Между вами было что-то?..
– Нет… нет. В моей голове слишком глубоко сидит мысль, что так мы испортим жизнь наших семей. Да и он мне нужнее как друг. Но… мне было бы неприятно думать, что он мой брат. Как будто тогда наша дружба станет неправильной.
– С братьями нельзя дружить?
– Да почему? Можно. – Я задумываюсь, но не могу подобрать правильных слов, чтобы Лев понял. Мне нравится, что он ждет, не торопит и не делает своих выводов. – Но, пожалуй… Кир слишком на нас не похож. Я в его родство с Жуковыми-то слабо верю. Нигилист, вольнодумец, путешественник и белая ворона. Поэтично?
– Очень. А кто такие нигилисты?
– Кто-то из Тургенева, не задавай вопросов, провоцирующих меня на чтение статей, я так никогда не дочитаю про Юрия Ирсеновича.
– Кто это?
– О-о-о…
Я вскидываю руку, натыкаюсь на пластырь и с шипением вскакиваю с места.
– Тише, тише…
Лев аккуратно усаживает меня на место. У него такие огромные ладони, что я не сразу понимаю, это он меня просто поддерживает за плечи или обнимает. Потом теплые пальцы касаются моего лба.
– Все в норме, швы на месте, крови не вижу. Поверь, я и не так расшибал голову, смотри, шрама почти не видно. – Он убирает челку со лба, и я вижу еле заметную светлую полоску от шва. – Камень прилетел.
– Да ладно. Это же ужасно опасно…
– Но, к сожалению, случается.
Пока Лев рассказывает, как у идущей впереди девушки из-под ног выскользнул булыжник, как все думали, что случилась трагедия, а от булыжника откололся только кусочек, и как этот кусочек прилетел «четко в цель» (как по мне, так ничего смешного, но Лев хохочет), – все, о чем я думаю, что никогда не захочу пойти в эти их горы. На сборы. Или куда угодно еще. И как будто не очень-то мне нравится, что туда ходит Кир.
– Ты чего? – Лев широко улыбается, совершенно не в соответствии с темой нашей беседы.
– Да ничего, просто… это все так опасно. А я ни разу за пределы региона не выезжала. Моя жизнь, должно быть, кажется очень скучной.
– Ну… у тебя явно опасная работа, смотри-ка, просто обычный понедельник – и такая травма. А Кир ходит в походы с первого курса, и ни одного шрама.
– Маловато данных для статистики, не находишь?
– И все-таки однажды нужно свозить тебя в горы, уверен, тебе понравится. Я не могу сидеть на месте, только прилетел – и уже хочется скорее куда-то двигаться. Покупаю новые билеты в день прилета домой – это уже своего рода традиция.
– Я… не уверена, что кто-либо заставит меня сесть в самолет, прости, но статистика тут не будет на твоей стороне. Каждый миллионный рейс заканчивается катастрофой! Шансы слишком велики.
– Миллион! Это немыслимое число.
– Это куда чаще, чем кажется. В мире примерно сорок пять тысяч аэропортов, и если бы из каждого вылетал хоть один самолет, то это уже катастрофа каждые… – Я не могу поделить миллион на сорок пять тысяч и зависаю, а Лев смеется, как будто я пошутила.
А потом вижу застывшего в дверях Кира. И вот теперь сердце действительно екает как положено. Я улыбаюсь как идиотка, даже неловко становится, и, чтобы не быть невежливой, обращаюсь ко Льву:
– А вот и папочка пришел разводить деток по углам, – тихо шепчу ему, он ловит мой взгляд, и мне кажется, я замираю, затаив дыхание. У меня пунктик на красивые радужки.
– Еще увидимся. – И только потом он оборачивается к Киру, который не выглядит довольным.
– Там мангал, – слышу голос ревнивого супруга.
Мы со Львом переглядываемся, я слышу, как из-за этого у Кира кипят мозги, а потом из зимнего сада уходит солнце в виде моего нового друга, и становится удивительно холодно.
– Ревнуешь? – Я буквально не даю этому человеку шанса собраться с мыслями. И искренне наслаждаюсь сменой эмоций на его лице. – Да ладно, брось, не собираюсь я разбивать Льву сердце, он замечательный парень. И-и-и… у него пустует квартира, так что можешь больше не переживать о своей лоджии.
– Что, прости?
– Что? Лев постоянно в разъездах, квартира пуста…
– Тебя отпустили с условием, что ты будешь жить у меня.
Я отшатываюсь и в недоумении смотрю, как Кир преодолевает расстояние между нами и садится на место своего друга. Он так решительно двигается, будто я сказала что-то ужасное. С каких пор «Я нашла новое жилье» звучит так же, как «Я заложила тебя в казино, собирай вещи, ты переезжаешь».
Отодвигаюсь на пару сантиметров и укладываю между нами еще одну подушку, помимо той, что уже лежит на качелях, чтобы преграда была более внушительной.
– Кира, ты не пойдешь жить в квартиру Льва, – спокойно, как ребенку, говорит Жуков.
– Да что ты за меня решаешь? Тебе во мне буквально все не нравится[48], так, может, проще меня вовсе не видеть? Не будет ни Юли, ни бардака, ни шума постоянного. Минус друг – минус проблемы. Все равно мы уже месяц не общаемся нормально.
С каждым моим словом лицо Кира ожесточается все больше, словно после последней точки он должен окаменеть и остаться в зимнем саду как изваяние, символ ярости и скорби.
– Что-то еще? – ледяным тоном уточняет Кир.
Мне становится страшно. Он со мной никогда так холодно не говорил.
– Я рада и благодарна, что ты впустил меня в дом, но… это же невыносимо. Ты молчишь и игнорируешь меня, когда что-то не по-твоему. Ты решаешь, где мне спать, где будут лежать мои вещи. Тебя все раздражает, тебя бесит бардак, тебя бесит, что я сшибаю угол дивана, что смотрю ерунду, готовлю бутерброды, плохо варю кофе, долго принимаю душ и… черт знает что еще… моя единственная приятельница тебя бесит… и не начинай, что она мне не приятельница. Я уже поняла, что у меня может быть только один друг, и это ты. Но тот факт… что ты мешаешь мне общаться со Львом… ты нам не папочка! Лучше займись своей личной жизнью с несуществующей девушкой!
– Мы правда будем сейчас об этом говорить? – Его явно задевают мои слова.
– А что такое? Только и разговоров, что ты в кого-то там влюбился, но никто в глаза эту твою девушку не видел. Это… нечестно!
– И почему же? – Кир начинает говорить тише, и мне становится страшно.
Он больше не кричит. Он увлечен, будто ждет, в чем же меня уличить.
– Ты… не можешь со мной себя… – Может. – Я и ты… – И что же у нас? – Ты меня… – Скажи уже, что «он тебя»? – Мне кажется, ты обманываешь родителей и пользуешься моей наивностью, а я испытываю вину перед этой твоей девушкой, с которой даже не знакома. Так нечестно! Так что давай я уже просто свалю из квартиры, можешь даже родителям на меня пожаловаться, хуже не будет, отец все равно со мной не разговаривает. Ну будет еще один повод вычеркнуть меня из завещания!
Он встает с качелей. Разворачивается.
И уходит!
– Ар-р-р-р-р-р-р! Жуков! – Я тоже вскакиваю с места. – Только слабаки уходят посреди разговора!
Кричу ему в спину и тут же краснею от стыда. Мне нельзя так разговаривать с другом. Я наговорила лишнего, и это все не очень-то справедливо. Хотя… это он сходит с ума, а не я.
– Он не прав. – Я меряю зимний сад шагами. – Он действительно не может так себя вести.
Останавливаюсь перед засохшими останками замиокулькаса, который, по общему мнению, должен быть бессмертным, но почему-то выглядит совершенно мертвым.
– А так ли много он мне указывал? Ну шапку носить… ну просыпаться вовремя… ну…
И что меня больше бесит? Не то ли, что я не могу его получить, потому что мы друзья? Не то, что я периодически схожу с ума и мучаю себя влюбленностью, а он позволил этому дойти до небывалого масштаба, а потом просто… лег спать. Мы ничего не обсудили. Он сделал вид, что ничего не было. Мне не показалось. Меня это бесит?
Нет.
Нет…
– Он не имеет права меня целовать в… – шепотом, – шею, если у него есть девушка. А уж если у него ее нет… Тем более. Он или обманщик… или изменщик.
И я почти сдаюсь, когда слышу шаги за спиной. Улыбка сама собой появляется на губах, такая широкая, что во лбу ощущаю жжение – я слишком сильно нахмурилась.
– Кир, я… – разворачиваюсь и делаю шаг, едва не врезавшись носом в грудь Жукова, благо он ловит меня на лету, придержав за плечи и не позволяя вторгнуться в его личное пространство.
Мы слишком далеко даже для друзей. Он даже как будто немного приподнимает меня над полом, чтобы мое лицо оказалось напротив его лица, но при внушительной разнице в росте это кажется почти невозможным.
– Очень смешно, что заняться своей личной жизнью мне советуешь ты, ни разу не зашедшая в отношениях дальше поцелуя в щеку к двадцати годам, и ладно бы вариантов не было, просто ты вся такая с виду храбрая, такая умная, а потом не можешь связать двух слов, чтобы сказать, что ты чувствуешь и чего на самом деле хочешь? Что там насчет моей девушки? Может, ты хоть раз задашь мне вопрос: Кир, а у тебя есть кто-то? Это было бы так просто, если бы не было для тебя так сложно. Знаешь, когда тебе безопасно? Когда есть кого спасти. Пожалеть. Вытереть сопли. И Лев тебе не нужен, и никто вообще не нужен. Кроме жалких. Слабых. Прилипал. Которые высасывают из тебя силы, время, деньги, а потом бросают. И куда ты идешь?
– Ну, видимо, раз я интересую только жалких… – сдавленно шепчу я.
Это все очень больно звучит.
– Все верно. Значит, и я такой же жалкий. Только мне от тебя ничего не нужно, потому что после этих твоих актов милосердия на меня ничего не остается. Хочешь бежать – беги. Но это будет в последний раз. Надеюсь, ты меня услышала, Кира. Можешь обманывать себя дальше. Не смею мешать.
– Я обманываю? Я? Это ты сделал вид, что ничего не было! – Я не заметила, в какой момент в моих руках оказался малыш-замиокулькас, но теперь он едва ли не в замедленной съемке летит в закрытую за Киром дверь.
Горшок раскалывается надвое, плотный комок корней падает на пол. Там как будто даже земли не было.
Кир ушел. Не стал ни дослушивать, ни отвечать.
По щекам катятся слезы? Мне не кажется? Я очень, очень редко это себе позволяю, особенно без видимого повода, просто из-за ссоры. Не от боли или других физических неудобств. Глаза, грудь и горло болят, как будто я проглотила пару литров раскаленной магмы.
– Ой… Кира, ты ту-у-ут… все в порядке? – слышу ласковый голос Юли, которая подлетает ко мне и… зачем-то обнимает.
В нос бьет слишком сладкий и резкий запах ее духов – что-то не припомню их прежде.
– Что ты делаешь? – спрашиваю, отстраняясь.
– Ну вы, кажется, поругались, – лопочет Юля, заглядывая мне в глаза. – Это было так ужасно…
Она хмурит лоб, сдвигает брови, поджимает губы. Всем видом показывает, что сожалеет о произошедшем, но я не могу ей поверить. Словно наблюдаю за плохой актерской игрой в паршивой постановке. Юля вообще кажется немного другой. Ресниц-щеток нет, но есть аккуратные почти изящные стрелки. Помада приятная, неброская. Она переоделась в мягкий вязаный бежевый костюм и напоминает обеспеченную хозяйку поместья из фильма про богатых людей.
– Ты что, все слышала? – Я делаю от Юли еще шаг назад.
– Ну не все, только как он тебя выгнал… мне так жаль. Куда пойдешь? Лев сказал, что он тебя к себе зовет, это так мило. Вы такая хорошая пара. Если нужна помощь с переездом, только скажи, мы с Димой поможем.
– С Димой?..
– Да-да. – Она кивает, рыжее каре подпрыгивает.
Но мне не хочется принимать помощь. Я вообще говорить с Юлей не хочу, она мне поразительно не интересна.
– Хочешь поговорим? – участливо спрашивает она, я качаю головой и делаю шаг назад.
– Я хочу побыть одна, иди.
– Хорошо.
Она уходит, я остаюсь. На душе у меня чертовски тоскливо. Прямо-таки катастрофически.
За окном во дворе начинается возня с мангалом. Рейв наворачивает круги вокруг зоны барбекю. Там же появляется Юля. И Дима. И странный тип в очень длинном пуховике и шапке-ушанке. И какие-то новые люди, их я до этого не видела.
Я стою у окна ровно до момента, пока парень в знакомой куртке и красной шапке не запрокидывает голову и не смотрит туда, где, скорее всего, угадывается с земли мой силуэт.
– Ну вот и чего ты на меня накричал… я была бы сейчас внизу, – говорю Киру через стекло.
Он приставляет руку ко лбу козырьком, и я могу поклясться, что говорит: «Иди сюда»[49]. Или мне кажется?
Наша телепатическая связь всегда давала сбои.
47. Да ты издеваешься?
48. Ну разумеется, начну с того, что мне не нравится, как ты все решаешь за других. Продолжай список.
49. Иди сюда. Тебе не кажется. Я уже жалею, что наговорил лишнего, но все еще зол.