Глава 23. Предновогодний ужин с продолжением
В главной роли Кира Васильева
Кирилл стоит напротив меня, пока гости самостоятельно накрывают на стол. С момента его прихода мое сердце не замедлилось ни на секунду. Иногда мне кажется, что его бешеный ритм ненадолго прекращается, но это иллюзия. Во мне слишком много горячей и заряженной адреналином крови, и я, кажется, галлюцинирую. Например, по моим рукам не могут бегать мурашки, когда Кир разглядывает меня. А это именно то, что он делает. Уже… какое-то время. Я вообще не одета для встречи гостей, и хочется сходить накинуть кофту, но я даже не шевелюсь. На мне майка на бретельках пыльно-розового цвета и короткие шорты. На бедрах разрезы чуть не до самой талии, которые открываются от каждого движения. Такое не носят в приличном обществе. Это непристойно. И красиво. И мне плохо, потому что я на грани двух стадий: «Нужно оставить Жукова в покое» и «Мне на все плевать. Я его или поцелую, или умру»[82].
Я на стадии «Поцелуй или смерть», но мы не одни.
Все та же компания теперь в нашей квартире. Их слишком много в нашей жизни! Хотя… в его жизни, наверное, всегда было слишком много друзей, это я не успевала со своими отметить даже пару праздников подряд.
Лев и Вика решили отпраздновать воссоединение. Лев и Кир помириться. Диму мы поддерживаем после окончания мимолетного, но разрушительного романа, а Юля… я понятия не имею, что она тут делает и почему ест мои печенья с шоколадной крошкой. Герман, видимо, пришел на поиски самолетика, а Галя прилагается к нему в качестве источника саркастичных ремарок.
Ребята принесли готовой еды, напитков, порадовались салату и приняли решение, что нужно сделать еще. Похвалили курицу и уже даже разрезали ее на более мелкие кусочки. Похвалили сосну, и радостная Галя уже перевешивает гирлянду, чтобы вышло более симметрично. Я даже вижу, как Герман ходит и, чуть щурясь, смотрит по сторонам, уж не ищет ли потерянный желтый самолетик?
Выгони их всех, нам нужно остаться наедине, прошу тебя, пожалуйста…[83]
Но Кир просто смотрит на меня и молчит. И молчит. И молчит. И чаще дышит. И иногда улыбается. Если так хотел на меня смотреть, зачем привел их? Нет, твои друзья суперкрутые, но я не хочу сейчас никого видеть[84]. И, мне кажется, он делает ко мне шаг, но на его руке вдруг виснет наша дорогая бедоносица.
– Ой, а расскажешь про Эвере-е-ест?
Это что вообще такое? Я едва не начинаю шипеть, не удивлюсь, если мои волосы поднялись в воздух, как у горгоны Медузы, превратившись в пару сотен крошечных змеек.
– Позже, – вежливо и сдержанно говорит Кир, не сводя с меня глаз. – Мне в душ нужно.
– Иди, – одними губами произношу я.
– Иди, конечно, мы подождем, без тебя кушать не будем, – восклицает Юля.
Она отлипает от его руки и, пританцовывая, направляется к столу, а я подхожу ко Льву, который уже помогает Гале перематывать гирлянду с верхних веток.
– Что тут делает Юля?
– Страдает после расставания, напросилась с нами, чтобы не грустить дома. Не спрашивай. Я сам не понял, как это вышло. Раз – и она уже едет к нам на такси. Мы только по дороге поняли, что это вечер, чтобы повеселить Диму.
– Какой… ужас.
– Расслабься.
Лев сжимает мои плечи, а потом отодвигает меня в сторону, чтобы не мешала перенаряжать мою сосну.
– Что вы делаете вообще?
– Одолжение тебе, – улыбается Галя. – Ну ты ее так не размотаешь после Нового года, все запутается. Я тебе чу-у-уть-чуть помогу и даже игрушек подарю, хочешь?
– Мне и так красиво, – пожимаю я плечами.
– А будет еще лучше. Лева, подними меня. Да, прямо на плечи. Ну и ничего страшного, давай.
Я не знаю, куда себя деть, меня убивает наличие Жукова в квартире, при условии, что прикоснуться к нему я не могу, и я не верю, что мой вечер пошел прахом, так что поглядываю по сторонам и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, быстро иду в спальню. Но его там уже нет, а из ванны доносится плеск воды.
У меня не больше секунды, чтобы решиться, тянусь к ручке и слышу:
– А там Кирилл, он в душ пошел. – Юля восклицает это так громко, что все оборачиваются на меня, выглядывая в коридор из гостинно-кухонной зоны.
– Эм… да, точно. Спасибо, я что-то задумалась и забыла.
Юля улыбается, будто сделала мне одолжение.
Я возвращаюсь на кухню и сажусь за стол, пока вокруг творится суета. Салат почти готов, еду уже разложили по тарелкам. К Юле я даже приближаться не хочу. К Диме, кстати, тоже. Он, кажется, вот-вот заплачет. Мне предлагают вина, и я делаю три больших глотка, но места себе так и не нахожу. И уже хочу уйти, когда появляется Жуков, вытирающий волосы полотенцем. Первое, что он делает, – ловит мой взгляд, и в этом на удивление нет ничего необычного. Как будто мы годами так делали, если находились в одном доме, но только сейчас я стала замечать, что в этом что-то есть.
Он, как всегда, без футболки, в одних только спортивных штанах. На ходу забрасывает в рот оливку. Переставляет в сторону Вику, чтобы достать с верхней полки бокал (совсем как меня несколько дней назад), наливает себе теплой воды и осушает ее одним махом. Смеется над какой-то шуткой, и я замечаю ямочки. Терпеливо отвечает Юле, глядя на нее внимательным, почти теплым взглядом (я сошла с ума, ну уж к ней я точно ревновать не стану). Но я не понимаю, куда себя деть. Я ревную Жукова даже к чертовому стакану с водой.
Я так сильно размечталась о нем, о моменте, когда он придет, что, кажется, теперь мне физически больно из-за присутствия в квартире посторонних. Они меня душат.
Кыш! Кыш, вы все! Вон отсюда!
Я делаю вдох. Выдох. Открываю рот, чтобы привлечь внимание Кира и…
– Все за стол! – восклицает Вика и ставит на центр мой салат, а Лев открывает просекко.
Кир быстро натягивает футболку под вопли Гали, чтобы не смел этого делать, – я схожу с ума. От всего. Мне кажется, я бы запретила им всем с ним разговаривать и обращать на него внимание, и вообще… это ненормально[85].
– С наступающим новогодним сезоном! – объявляет Лев. – Ну раз уж мир перевернулся и у Кирилла – мистера Гринча – Жукова в квартире стоит елка стараниями нашей великолепной Киры! За мир в нашей семье. Без драк и расста… прочего! – И чокается в первую очередь с Киром.
Эти двое, кажется, уже все обсудили. Оба смеются и не выглядят напряженными. Тогда зачем нам ужинать, раз уж все решено? Семья хороша в меру. Боже, неужели у Кира так всегда? Вечный проходной двор. Моя социальная батарейка даже не на нуле, а в минусе.
Все салютуют мне бокалами – кто-то с бóльшим, кто-то с меньшим энтузиазмом, и мы наконец рассаживаемся. Я чуть не пищу, когда чувствую, что рядом со мной садится Жуков. От него исходит тепло, даже жар, после душа и пахнет привычным приятным «ничем». Он улыбается мне, а я так разволновалась и накрутила себя, что в ответ просто… таращусь. Наверное, со стороны выгляжу дико. Кир придвигается ближе к столу, я не шевелюсь, и он двигает и мой стул тоже, при этом его рука скользит по моим коленям. Во мне что-то со звоном лопается – последний нерв, должно быть. И я издаю невнятный звук. Вроде стона? Всхлипывания? Неоформившаяся ни во что буква «м»?
– Ты в порядке? – шепчет Кир мне на ухо, чуть наклонившись. Его губы касаются ушной раковины, черт бы его побрал. Это незаконно, я содрогаюсь от щекотки и неожиданного жара, который стремительно расходится по телу. Ерзаю на стуле и, надеюсь, не слишком очевидно покрылась пятнами, раскрасневшись, как рак в кипятке.
Киваю. За нами пристально наблюдает Юля. Да что ей нужно?
– Вика говорит, у вас аврал? – спрашивает Лев у Кира.
– Да, кажется, буду работать без выходных до января. – Он говорит громче, чем прежде, и вибрация от каждой буквы проходит через меня насквозь. Я пропала. А как с этим дальше жить-то, если я теперь даже на месте усидеть не могу?[86]
– Со… совсем? – О, а это мой голос.
Я молчала все это время и теперь не говорю, а квакаю. И меня все отвлекает, например муха-Юля, прилипшая к моему… Кириллу.
– Ага, и через несколько дней нужно будет слетать ненадолго в командировку. – Он мне улыбается.
Я киваю. Делаю глоток из бокала и отставляю его в сторону. А потом чувствую, что моей ноги касается Жуков. Зажимает мою ступню между своими. Я выдыхаю. С облегчением. Будто сомневалась, что он вообще меня сегодня коснется. Я утопающий, наконец коснувшийся кончиком пальца морского дна.
Сделай еще что-нибудь. Умоляю.
Он достает телефон и откидывается на спинку стула. Мой – оживает где-то в комнате, я не взяла его с собой за стол. Приходится встать и пройти мимо, и я могу поставить на кон все свои остатки драгоценного бальзама для волос, что Юля видит, как Кир касается моего бедра кончиками пальцев, когда я прохожу мимо него. Он проводит вниз до колена всего за секунду, как будто не мог просто оставить меня в покое, кожа в этом месте становится неожиданно воспаленной. А я вся теперь нахожусь под напряжением.
Беру телефон, но не смотрю сообщение сразу, вместо этого делаю вид, что решила поправить гирлянду, свалившуюся с сосны. Плохая попытка, но на то я и актриса без диплома.
Жуков: Милые шорты.
Я краснею так, что приходится еще немного постоять возле елки, лицом к балкону. На место возвращаюсь уже с телефоном и снова прохожу мимо Жукова, наши стулья сдвинуты слишком близко, так что я оказываюсь практически вплотную, и он, конечно, именно в этот момент делает вид, что ему нужно размять мышцы. Он наклоняется в мою сторону, и мы будто бы случайно сталкиваемся – его лицо и моя нога. Его колючая щека, потом кончик носа касаются моего полуобнаженного бедра. И я представляю себе что угодно, но не невинную случайность. Почему-то щетина и кожа на бедрах – это уравнение с единственным результатом, от которого вспыхивает низ живота и немного дрожат колени[87].
За что мне это?
Я краснею снова.
Зачем он позвал полный дом гостей и смущает меня? Это невыносимо и ненормально. Какая-то проверка? Еще немного – и я ее провалю. Раскричусь и всех выгоню.
– Ну, работы перед Новым годом правда куча. Спасибо, если выберешься домой к февралю, – со смехом комментирует Вика. – Я очень постараюсь вечером все подготовить и заехать в офис до тебя, оставлю у себя на столе документы уже с печатями. – Они углубляются в рабочие разговоры, я перевожу взгляд на Юлю, которая едва ли отрывает свой от Жукова.
– Ой, а у вас оливье не с курицей? Мы вот всегда с курицей делаем. Это гора-а-аздо вкуснее.
– Мы предпочитаем так, – сдержанно говорит Кир.
– Вы…
– Жуковы-Васильевы, – пожимаю плечами я. – У нас общие семейные рецепты.
– Су-хо-е, – неодобрительно бормочет себе под нос Юля, сделав один глоток. – А так… вы вместе, да? Так неожиданно! – Она сверкает глазами в сторону Льва и Вики. Те переглядываются. Всем неловко.
– Юля, а вы с Димой разве не расстались? – громко интересуется Галя.
– Д-да мы и не встречались… Мы общались, – говорит Юля.
Дима вскакивает с места и уходит на балкон. Только он не открывается. И это ужасно глупо выглядит, аж сердце сжимается. Я, пока искала удлинитель, опрокинула беговую дорожку, которая стояла в крайне шатком положении, заваленная на диван. Теперь она подпирает дверную ручку.
Дима с низко опущенной головой возвращается и садится слева от меня, а я в знак поддержки сжимаю его руку.
– Тогда что ты тут делаешь? – холодно интересуюсь я у Юли.
– Эм… ну…
– Ты не с Димой. Мы с тобой не подруги. Вика? Галя? Вы как?
Обе молча качают головами.
– Кто-то собирался встречаться с Юлей? Кир? Герман?
Герман смотрит на меня в ужасе, совсем как во время игры в «Уно», Жуков… смеется? Ну, по крайней мере очень весело улыбается[88].
– Нет желающих? Юля, так что ты тут делаешь? Если с Димой вы даже не встречались, а теперь и не общаетесь.
– Ты что, меня выгоняешь?
– Да. Я наконец-то тебя выгоняю. Боже, наконец-то я это скажу. Иди уже отсюда, Юля Ковалева, ты меня достала! Это мой дом, и я тебя не приглашала!
– Это квартира Кирилла…
– Кирилл мой, и квартира моя! А теперь проваливай, ради бога, пожалуйста. Юля. Ковалева.
В какой момент я встала? Почему нависаю над столом, сверля Юлю взглядом? А еще все видят, что я держу Диму за руку. Он ее не отпустил, так что теперь мы будто собираемся ритуально пролить кровь в знак вечной дружбы над тарелкой оливье.
– Я… напишу тебе по тому вопросу… – шепчет Юля Киру.
Он все еще сидит с видом, будто готов расхохотаться, а я еле держу себя в руках, чтобы не закричать: «Не напишешь! Ты ему не напишешь!»
Юля мучительно медленно всех по очереди обнимает, кроме меня и Димы. Хотя… Жуков ей не отвечает на объятие, и вместо этого она быстро целует его в щеку. Убила бы. Пусть теперь идет и моет лицо с мылом[89].
Давай, Юля. Побыстрее.
Она ме-едленно одевается.
Медленно обувается.
Потом копается в телефоне – видимо, вызывая такси.
Все молча на нее смотрят, и это так комично, что я уже просто не могу терпеть, так что отворачиваюсь, делаю большой глоток просекко и ухожу из гостиной в спальню, где падаю спиной на кровать.
Наконец-то.
Как же мне стало легко и пусто на душе, как только с нее свалился камень «Юля Ковалева». Я быстро пишу Лизе.
Кира: Можешь больше не ставить меня с Юлей, пожалуйста? Если нужно, могу в другое время работать. По вечерам. По выходным. Без разницы.
Лиза: А Юля вообще уволилась пару часов назад.
Лиза: Сказала, что ей предложили работу в какой-то компании.
Лиза: Что-то с транспортом.
Лиза: Слишком много подробностей, она трещала без умолку.
Лиза: Сказала, там перспективы, и я так поняла, какой-то мужик.
Лиза: Ну ее в баню, заколебала. Разбила зеркало в «Шоу ужасов» и не сказала никому. Игрок палец порезал. Еще и пыталась на Аньку спереть, но мы по камерам посмотрели.
Лиза: Оштрафую ее.
Лиза: И платье Мадам Ужас она порвала.
Она решила работать в «Жуке Василии»?
Хлопает входная дверь, за столом оживляется диалог и становится даже веселее, чем был. Под громкие возгласы лихо открывается вторая бутылка.
А я жду Кира.
Кто-то шутит, громко хохочет, а я жду Кира.
Мне приходит сообщение от Юли: Не ожидала от тебя такого.
Иди к черту, я жду Кира.
Но Кира все нет.
А мне уже просто необходимо его увидеть.
Я лежу и смотрю на сообщение от Юли, выхожу из чата с ней и перехожу в другой.
Кира: Иди сюда[90].
Сигнал уведомления о сообщении из соседней комнаты.
Голоса все еще звучат, и среди них я отчетливо слышу Жукова. Потом сообщение загорается как прочитанное. Опять его голос. У меня от каждого удара сердца немного крошатся мозги.
Сообщение прочитано, но он ничего не пишет.
Давай уже. Мы должны остаться наедине. Ненадолго. Пожалуйста. Я так долго ждала. Я встревожена.
Я устала себя накручивать.
Так сильно… ты бы знал.
Шаги.
Я откладываю телефон и жмурюсь, не могу открыть глаза: если увижу Кира, то брошусь ему на шею. Потому что с момента, как я поняла, что он хочет меня целовать, прошло почти двенадцать часов и мы еще ни разу не были в помещении без пуховиков, шапок и неудобной консоли между нами. И я не знаю, чего ждать, потому что хочу, чтобы он стал моей второй кожей, не меньше. Мне даже думать связно трудно.
Дверь открывается. Шум голосов становится громче. Дверь закрывается – и снова наступает тишина.
Кир делает два шага по комнате и останавливается у кровати, на которой я лежу, раскинув руки.
– Ты не станешь встречаться с Юлей, – первое, что я произношу. И это звучит довольно… злобно. Особенно для меня. Голос не дрожит, я говорю уверенно и смело. Черта с два он с этим поспорит.
В ответ слышу смех.
– А с кем мне встречаться, скажешь?
– И работать на тебя… она тоже не будет.
– Почему? Она очень просила. Звонила мне сегодня, – издевается он – хочет, чтобы я говорила еще, блин, прямее.
– И ты пообещал?
Кир молчит, и мне приходится все-таки открыть глаза. Он стоит надо мной, засунув руки в карманы. От него умопомрачительно пахнет теплом, гелем для душа, шампунем – не знаю, что там еще, но у меня першит в горле от желания сейчас же прижаться к его коже губами. И он смотрит на меня так, что не становится легче. Я пытаюсь ощутить свое тело, понять, в каком я виде. Майка задралась, и виден пупок – быть может, шорты все-таки слишком коротки, в остальном все вполне прилично. Кажется[91].
– Ты злишься? – Он спрашивает это с улыбкой.
– На что я могу злиться?
– На то, что я пришел с друзьями.
– А зачем ты с ними пришел?..
– То есть это не ты их позвала?
Я открываю глаза, которые до этого сжимала до черных точек.
– Нет. Нет! Нет!
Я вскакиваю с кровати и тут же оказываюсь прямо перед Киром, приходится разве что привстать на носочки.
– Они ждали у подъезда, когда я приехал. И я подумал, что ты не смогла решиться на нашу личную встречу после… произошедшего в машине.
Я мотаю головой так яростно, что она начинает кружиться.
– Чего ты хочешь? Скажи честно. Ты сегодня смелая. Прогнала Ковалеву, заступилась за Диму, сама сходила и купила сосну. Хорошие знаки… Может, побудешь искренней и скажешь… – я облизываю пересохшие губы, мне уже просто нехорошо, – чего хочешь. Это бы очень помогло. Раз уж ты даже позвала меня сюда. Сама. И не звала гостей, а это значит… ждала меня.
– Хочу, чтобы ты меня поцеловал. Пожалуйста[92].
Его пауза совсем короткая, но для меня время бежит иначе, и в параллельном измерении я успеваю умереть от страха, а в другом – подготовиться к поцелую. Это так одинаково вероятно, что у меня кружится голова и от ожидания, и от скорого разочарования.
– А что будет потом? – тихо спрашивает Кир. Его дыхание на моей коже, его тепло и мои мурашки.
Когда его руки оказались на моей талии? Он всегда мог прижать меня к себе так легко? Я чувствую его слишком крепкое по сравнению с моим тело, которое ближе, чем когда-либо.
– Я… не знаю. Просто… ты можешь прямо сейчас это сделать? Мне больше ничего не нужно…
– Ничего? – Его губы так близко.
Мне просто нужно совсем немного роста, сил и смелости, и я все сделаю сама. Или пусть отлипнет от меня и позволит встать на кровать, и тогда плевать, чего он там хочет, мне просто это очень нужно.
– Ничего…
– Выходит, ты меня используешь.
– Пусть так. Ну неужели ты не понимаешь, чего я хочу?..
– Понимаю. Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал. А я хочу, чтобы ты сказала, что будет дальше.
– Ничего. Если захочешь, сможешь…
– А если не захочу?
О чем он? Не захочет быть со мной? Не захочет не быть?
– Прошу тебя.
Мне больно, неужели ты не видишь?
Мои руки зажаты между нашими телами, и я их выворачиваю, но Кир сопротивляется, так что это длится какое-то время, пока я наконец не делаю то, чего хочу. Прижимаю ладони к его щекам. Касаюсь большими пальцами висков, сглатываю нервный ком в горле, а легче не становится. Все еще болезненно першит в горле, все еще покалывает от предвкушения гýбы. Мне вообще ничто не поможет – только поцелуй.
– Пожалуйста… Ты же можешь. Ты должен. Ты обещал всегда мне помогать… Ты пообещал тогда… пять лет назад, что я могу попросить тебя о поцелуе снова. И ты не откажешь. Ты просил поверить тебе. Я очень боюсь… всегда боялась, что мне откажут, прогонят, скажут правду, от которой будет больно. Но сейчас я тебе верю и прошу тебя. Поцелуй. Ты обещал. Ты сказал сегодня, что не обидишь…
– Видимо, это была сделка с дьяволом, – уже невозможно хрипло говорит Кир, даже не сопротивляясь, когда я заставляю его немного наклониться ко мне и сама целую[93].
Вот чего я ждала, вот чего так хотела. Жуков активизируется в ту же секунду, одна его ладонь перемещается на мою спину, вторая путается в волосах. Мне трудно найти момент, чтобы сделать вдох, но этого будто бы и не нужно. Я постигла искусство жизни без воздуха, но не могу жить без поцелуев. Грустно, но факт.
Я слышу его стон, и от этого звука по коже бегут мурашки, а голову кружит ощущение всевластия. Я могу делать вот так. Могу заставлять его стонать. Могу заставлять себя целовать. Я все это могу, и да, мне точно чего-то еще недостает, но в целом пока я буду держаться и за эти крохи. Однажды мне не придется решать «что будет дальше», он все решит сам, как делал всегда. Или, быть может, меня отпустит. Точно!
Мне нужно как следует распробовать эту сторону жизни. Мне нужно понять, научиться, выпустить пар – и меня отпустит. Еще немного.
И если бы я не чувствовала, как его рука оказалась под мягкой тканью моей прохладной шелковой майки, я бы решила, что он ее просто растворил силой желания коснуться меня. Но вот его пальцы – немного шершавые, теплые – касаются обнаженной кожи на моей спине. Поднимаются выше, обхватывают шею – майка слишком сильно задирается и, честно говоря, мешает. Если он сейчас ее снимет – я и слова против не скажу. По крайней мере я уже давно шарю руками по его спине, животу, и да, футболки на нем нет, и да, я понятия не имею, куда она делась. Исчезла, и все. Потому что я так захотела. А сегодня мои желания исполняются.
Кир уже не целует мои губы, он целует мою шею, кожу за ухом, ключицы – и потом, через рваный рычащий выдох, снова губы.
У меня в животе горячий, болезненный клубок, стремящийся разлиться волной по венам, распространиться по телу, сконцентрироваться везде, где поцелуи и прикосновения особенно приятны.
Мне нужно больше, и я… ною? Да. Иначе это не назвать. Я нетерпеливо топаю ногой.
Мне нужно еще.
Кир замирает, и мы стоим нос к носу. Мои губы дрожат, его – покраснели и искусаны. Его руки касаются моей кожи на плечах – я без майки, и тоже не помню, когда это случилось. Он смотрит мне в глаза.
– Чего ты хочешь? – глухо спрашивает Кир, проводит кончиком носа по моему, потом целует меня в щеку.
– Я не знаю… Помоги… понять.
– А вопросы? А разговор? Когда все это? Неужели ты не понимаешь, чего я боюсь?
– Н… – Нет. Не знаю. Наверное.
– Что ты получишь желаемое. И решишь все за меня.
– Пожалуйста… – Снова этот ноющий тон. Я чувствую, как тело болит. Во всех местах. Кожа на груди, на животе, все – ниже пупка и до бедер. Мне кажется, даже шея, там, где пульсирует артерия, нуждается в его внимании. Я буквально задыхаюсь. Если сейчас он развернется и уйдет, я пойду следом. Это вообще ненормально, разве это здоровые желания?
Я слежу за ладонями Кира как под гипнозом, он поднимает руку и проводит кончиками пальцев по моей щеке. Мурашки.
По шее и до ключиц. Ноющая пустота, зудящая под кожей.
По груди. Так медленно, что я привстаю на носочки и костяшки пальцев Кира соприкасаются с моими сосками. Вот чего я хочу. Мне хорошо. И страшно. И не по себе от того, что люди за дверью, а может, и плевать на них: захотят – уйдут.
Кир качает головой, но его глаза прикованы к собственным пальцам, касающимся моей кожи. К коже, которая покрывается мурашками, пятнами смущения. К подрагивающему животу, по которому он теперь ведет вниз к мягкой резинке домашних шорт. И останавливается там.
– Нет. – Он не говорит, а просит меня.
– Да. – Я тяжело, через силу сглатываю, хочу откашляться. Или попить воды. Или чтобы он меня поцеловал.
Боже мой, можно третье? Это то, что мне нужно.
– Чего ты хочешь… и что будет дальше…
– Ты мне скажи.
– Не могу, – мученически произносит он, сталкивается своим лбом с моим, и я понимаю, как ему сложно. Он тоже что-то преодолевает. Что-то большое и невыполнимое, как восхождение на самую страшную гору. Мы одновременно выдыхаем – он со стоном, я со всхлипом, когда пальцы Кира минуют резинку шорт, касаясь моей кожи, а его губы находят мои, целуя глубоко и жарко, так невыносимо жарко, что я снова, снова нарушаю тишину стонами.
Ему нужно сделать так мало, чтобы мне стало лучше.
– Мне станет… лучше… мне просто нужно сделать это, и меня… отпустит, – обещаю я, продолжая умолять. Я не уверена, ждет ли он моей мольбы, или я уже могла бы заткнуться и довериться, но я не верю, что стою сейчас с ним тут по пояс голая, с воспаленной от поцелуев кожей, и рука Кира вот-вот окажется у меня между ног, и я почему-то верю, что это будет началом конца, потому что мы официально перейдем разрешенную грань дружбы и все испортим. Я не могу поверить, что хочу все испортить.
Похоронить дружбу под парой сокрушительных, настоящих, первых в жизни оргазмов. Хочу еще этих его глухих животных стонов. Еще поцелуев, еще покрытой мурашками влажной кожи. Потом разберусь, что делать дальше.
Его пальцы ныряют под резинку белья, проводят по влажной разгоряченной коже, описывают мучительно медленный круг, а губы впиваются в мои, чтобы я ничего не произнесла.
Кто-то очень дорогой моему сердцу (в данную минуту) включает в гостиной музыку, и Кир разрывает наш поцелуй, чтобы я смогла застонать – может, не в полную силу, но становится немного легче.
Я утыкаюсь лбом в плечо Кира, шепчу что-то в сгиб его шеи, потом там же оставляю поцелуй, укус и, кажется, провожу по этому месту языком, вспомнив, что хотела узнать, какова его кожа на вкус.
Ровно такая, как я и представляла.
Кир свободной рукой заставляет меня запрокинуть голову, целует, а потом, взяв на руки, роняет на кровать, отчего становится еще удобнее, еще ярче, я выгибаюсь в спине, подстраиваясь под его руку так, чтобы… что? Я не в силах понять, но мне чертовски хорошо.
Он целует мою шею, ключицы, губы, я ни черта не соображаю и не могу остановиться и осмыслить происходящее. Отмечаю только, как бедром чувствую, что он прижимается ко мне. Что он твердый и горячий. Такой же возбужденный, как я. И я бы непременно ему помогла, но, во-первых, понятия не имею, что делать. А во-вторых…
Стук в дверь.
– Вы где там пропали? Не поубивали еще друг друга?
– Сейчас придем, – хрипло говорит в ответ Кир.
А сам, посмеиваясь, кусает меня за сосок в тот момент, когда я выгибаюсь и… почему меня не сбило с толку то, что нас отвлекли. Почему я продолжаю лежать и ловить волны удовольствия, цепляясь то за одну, то за другую, и ровно в тот момент, когда все должно схлынуть из-за голоса незваного гостя (я честно не поняла, кто нам пытался помешать, просто спасибо, что не открыли дверь и не ворвались сюда), ровно в тот момент, когда зубы Кира ощутимо кусают, а пальцы описывают один мучительный круг за другим, я понимаю, что теперь знаю, о чем речь. Знаю, чего добивалась, и знаю, что вот-вот мне станет легче.
Легче…
– Давайте скорее, а то мы уже собираемся! – Это Галя, кажется. – А еще моя куртка в спальне, выходите, а то войду.
– Чертова… Галя.
Кир от меня откатывается, я крепко сжимаю ноги, ощущая пустоту между ними, и прижимаю руки к лицу.
– Сейчас придем, две минуты, – кричит Кир.
Мы оба смотрим в потолок, понимая, что наваждение не проходит, а становится только гуще. А я-то думала, мне хватит поцелуя.
– Так нельзя, – глухо говорит он. – Определись уже, чего хочешь, не своди меня с ума. Ты все только усложняешь.
Быстро надев штаны, он берет с кресла куртку Гали и тихо выходит, едва приоткрыв дверь, чтобы меня никто не увидел. Я наспех одеваюсь и иду в гардеробную к зеркалу, заперев за собой дверь. Растрепанные волосы, кожа на шее в засосах, губы распухли.
Мне противопоказано появляться в гостиной. Это катастрофа.
Так что я просто сажусь в углу на кучу неразобранных чистых футболок Кира и, откинув голову на полку, жду, когда тело перестанет вибрировать и ныть, требуя продолжения.
Аргументы «Почему нет» рассыпаются прахом. В данную секунду я готова променять на только что произошедшее все, что у меня есть. Даже нашу дружбу. Если от нее хоть что-то осталось.
82. Мне очень нравится второй вариант. Он идеально совпадает с моим состоянием, и только из уважения к твоей прекрасной, но полной тараканов голове я прямо сейчас не утащил тебя куда-нибудь и не поцеловал. Ставлю почку, что ты не намерена ничего афишировать по доброй сотне причин. Но твои шорты и правда очаровательны. Цвет определенно к лицу, и я безумно жалею о том, что ты какого-то черта позвала гостей. А главное – зачем, если так ради меня постаралась.
83. Я бы сделал это не задумываясь, даже не объясняя им причин. Только попроси. Напиши сообщение. Подойди и прошепчи на ухо, в конце концов.
84. …
65. Так запрети.
86. …
87. Значит, я все делаю правильно. Сцепи зубы и терпи. Я до сих пор под впечатлением от того, как ты сидела передо мной на кухонном столе или как поцеловала в щеку. Твоя очередь.
88. Наконец-то. Вот этого я, честно говоря, ждал, и уже давно. Неужели мир Киры Васильевой начал меняться?
89. Ты только попроси.
90. Ну наконец-то. Все, чего я ждал. И теперь тебе некуда бежать, ты сама меня пригласила. Это примерно как пригласить вампира в дом, имей в виду.
91. Тебе кажется. У тебя родинка у пупка, и мне кажется, что я сотню раз представлял, что поцеловал бы это место. Просто потому, что, скорее всего, ты от этого бы засмеялась. Шорты и правда коротки. Топ задрался достаточно высоко, и одна бретелька упала с плеча. Это все, что я хотел бы видеть на своей кровати.
92. Спасибо, блин. Это лучшее, что я слышал за последние месяцы.
93. И снова. Спасибо. Большего мне не нужно.