Глава 23

Берджес уже давно не чувствовал себя на льду настолько собранным, особенно на выезде.

Сегодня он выступал в Питтсбурге. Столкнувшись с двумя соперниками и ввязавшись в борьбу за шайбу, он в конце концов выцепил ее и спасовал новичку – и в этот момент его миссия была для него кристально ясна. Он был заряжен и сосредоточен. Он не думал о своей проблемной спине. Не думал о том, как каждое его движение воспринимают зрители на трибунах. О том, списали ли они его уже в утиль – как игрока, чьи лучшие дни позади. И были ли они правы.

Да, он был невероятно собран, хотя впервые за всю его карьеру где-то в глубине его подсознания все это время горела мысль: «Черт возьми, как же мне не терпится домой». Быть может, этот дом и требовал ремонта, но они бы с ним точно справились. Он, Таллула и Лисса наконец зацепились за нечто по-настоящему стоящее – и он не перестанет за это бороться. Яростнее, чем за что-либо иное в его жизни.

Слава богу, он уже смотрел на эту жизнь взглядом человека под сорок – потому что вид на нее с высоты тридцати семи лет открывался очень четко. Счастье в жизни никогда не возникало из ниоткуда; его нужно было искать, взращивать и защищать ценой собственной жизни. Такие люди, как Таллула, не входили в твою реальность дважды. Никогда. Наконец он нашел того, кто был способен остановить для него время и заставлял его чувствовать себя бессмертным. Того, кто верил в него. Того, в кого верил и он сам. Долгие годы он будто просто отыгрывал назначенную ему обществом роль, – а теперь в его груди вдруг поселилась решимость начать жить по-настоящему… Захотелось показать ей весь мир…

Чувствовать себя живым вместе с ней.

Любить ее.

И выбора у него уже не было. Любовь и Таллула были для него неразделимы. Одно не существовало без другого. Любовь – это она. Она – это любовь.

Когда-нибудь он откроет дверь их квартиры, бросит сумку, в воздухе будет витать потрясающий аромат – то ли от еды навынос, то ли потому, что Таллула снова нарушила свое правило «не готовить». Она и Лисса поднимут на него глаза от кухонного стола, улыбнутся, а вокруг будут разбросаны их учебники. Он поцелует Лиссу в макушку, потом – Таллулу в ее идеальное плечико и будет просто смотреть на них, слушать их, впитывать атмосферу любви и заботы.

Атмосферу настоящего дома.

Когда-нибудь.

Нападающие соперника рванули по льду, и Берджес резко вернулся в игру, отметив расстановку: на него летели центровой и два крайних. Он проследил за шайбой, передаваемой ими друг другу, и встал между воротами и левым крайним, который уже замахивался на бросок. Остановить его Берджес уже не успевал, но успел перекрыть собой траекторию удара – шайба отскочила от его щитков на лед. Его спина была всего в метре от ворот, и каждый из присутствующих тут же бросился вперед: «Медведи» пытались выбить шайбу из опасной зоны, а соперники продолжали давить, пользуясь успешным прорывом их обороны.

Берджес разглядел шайбу в мельтешении коньков и клюшек и начал искать просвет, через который можно было до нее достать, – и уже через мгновение нашел. Он тут же отбил ее подальше от своих ворот. Гул разочарованных трибун только подстегнул его агрессию, и он рванул за шайбой – его работа была далека от завершения. На мгновение он оказался на открытом пространстве совершенно один, шайба проскользнула к борту и отскочила от него. Берджес занес клюшку, приметив Сига периферийным зрением. Он и был его целью.

Но клюшка Берджеса так и не успела коснуться шайбы.

В этот же момент в него сзади влетел левый крайний нападающий соперника, пригвоздив его к борту. Поясницу Берджеса пронзила ослепительная боль. Он ощутил не какое-то там нытье в мышцах, не пульсирующие связки, не прострел. Это был разрыв. Перелом. Это была сатанинская мука, вырвавшая воздух из его легких и парализующая ноги так, что он не смог удержаться от падения. Сначала соперник поддерживал его своим весом, не давая рухнуть, но стоило тому отъехать – и гравитация сделала свое дело.

Берджес опустился на колено. Он на автомате попытался подняться и продолжить играть – его ведь так учили, – но не смог. Черт возьми, он не мог встать.

В его ушах зазвучал очень специфический фоновый шум. Тот самый одинокий вой зимнего ветра, который он так любил в детстве, когда по утрам был единственным человеком на местном замерзшем пруду. Он не слышал ничего, кроме глухой, благоговейной тишины и шороха снега, поглощающего скрежет коньков. Отчетливо ощущал холод на своем лице.

Вскоре к нему пришло тепло – его щек касались ладони Таллулы, а на ее лице была самая согревающая улыбка в его жизни. Он представлял тот пруд тысячи раз, и больше всего к воспоминаниям о каждом таком утре его манил давно забытый покой одиночества. Но он никогда не представлял там никого рядом с собой. Ему никогда этого и не хотелось. Но теперь частью его рая была Таллула. Она и была его раем.

И все это кошмарное действо она сейчас видела по телевизору.

Она наблюдала за моментом его слабости в прямом эфире – и это приводило его в бешенство.

Пускай хоть весь мир увидел это – но только не она. Его бы это устроило.

Но это было невозможно.

Вставай, черт возьми.

– Берджес! – крикнул Сиг справа, но он даже не мог повернуть голову; боль сковывала каждую его мышцу, заставляла стиснуть зубы до крови. – Не двигайся, мужик. Не усугубляй ситуацию. Тренер скоро будет.

– Нет, – проскрежетал он, вновь безуспешно попытавшись встать на коньки.

Боже, на арене было так тихо. И каждый здесь присутствующий смотрел на него.

До жути тихо. Они все понимали. Понимали, что для него все кончено.

Он и сам это понимал, так ведь? Эта боль, расползающаяся под ключицами, медленно взбирающаяся к горлу, перекрывая ему дыхание, не оставляла в этом ни капли сомнения. Он наконец встретился с палачом. Палачом его карьеры. Его позвоночник будто выкручивал сам дьявол, снова и снова. Уже скоро в глазах Берджеса начало темнеть, а все его тело покрылось холодным потом.

У него не оставалось выбора – он перестал пытаться встать.

Унижение пронзило его со всех сторон. Отрицание. Злость. Горечь.

В голове всплыло обеспокоенное лицо Таллулы, ее явная жалость к нему злила Берджеса еще сильнее. Он бил кулаком по льду, пока врач задавал вопросы, на которые он никак не мог ответить. Не сейчас. Не тогда, когда перед ним стояла она – такая молодая, свободная, полная надежд – и смотрела на него.

На эту переломанную развалину.

На человека, который когда-то был кем-то великим.

Но больше не сможет быть им для нее.

Как только Таллула увидела произошедшее по телевизору, она тут же бросилась в путь.

Она все еще жила у Хлои, но все ее вещи оставались у Берджеса, и теперь ей пришлось мчаться туда в полубессознательном состоянии, чтобы собрать самое необходимое, хотя она и не могла нормально сосредоточиться. Она едва сумела набраться сил, чтобы написать Эшли и договориться, что Лисса останется с матерью, пока она не вернется.

Забронировать билет в Питтсбург, когда слезы не переставали наворачиваться на глаза, было непросто, но она справилась. Руки дрожали, пока она вызывала такси и искала подходящие рейсы по дороге в аэропорт – телефон несколько раз выскальзывал из ее пальцев и падал на колени.

Она даже не задумывалась о том, имела ли она право лететь к нему сейчас. Она просто пошла на это.

Ее сердце требовало быть рядом с Берджесом, и она слепо ему подчинилась, пока ужас, словно дыхание дракона, пылал у нее в груди.

В аэропорту она быстро прошла через контроль и почти бегом направилась к выходу на посадку – ее рейс уже начали объявлять. Вокруг нее, на каждом экране, то и дело всплывал миг, когда Берджес рухнул. Люди толпились, молча наблюдая за произошедшим, шептали что-то в телефоны. Это все-таки был Бостон. Его город. Только вот их явное горе не приносило ей никакого утешения. Нет. Скорее даже наоборот.

Если они считали, что для Берджеса все кончено… значит, и он сам так думал?

Неужели это правда?

Если да… о боже, Берджес наверняка был раздавлен.

В этом не было никаких сомнений.

Он любил хоккей больше всего на свете. Этот спорт был частью его идентичности. Великолепной частью. Где-то в глубине души она предчувствовала, что проблемы с его спиной еще дадут о себе знать, но чтобы все вышло так? Так публично, так жестоко, так больно. Он этого не заслужил.

Перелет занял всего девяносто минут, но ощущался пятичасовым. Таллула всю дорогу просто смотрела прямо перед собой, подготавливая в голове речь, которую произнесет, как только доберется… да куда угодно. В больницу, в отель, на арену. Она уже написала Хлое, чтобы та через Сига выяснила, куда отвезли Берджеса, и надеялась получить ответ, как только самолет приземлится. Она уже была готова. Обнять его и заверить, что это еще не конец. Что если он захочет продолжать играть – он пройдет реабилитацию и вернется на лед еще сильнее. А если решит уйти – впереди его все еще ждала целая жизнь.

С ней.

С ними. Вместе.

Она уже приняла решение вернуться к Берджесу и Лиссе, как только увидела его сегодня на льду. Когда он стоял во время разминки, такой грозный и неприступный, поправляя перчатки. И она подумала…

Реальная жизнь никогда не ждет, пока ты будешь к ней готов.

Она нашла своих людей раньше, чем была к этому готова, но если не схватиться за этот момент – другого у нее могло уже и не быть. Поэтому она планировала удивить Берджеса, вернувшись к нему и Лиссе насовсем, когда он вернется из Питтсбурга.

Это все еще произойдет.

Теперь она хотела быть с ним еще сильнее. Если вид его страданий разрывал ей сердце – значит, между ними было что-то настоящее. Бегство от чувств к этому человеку не сделает их менее реальными.

Наконец самолет приземлился и она выдохнула воздух, который, казалось, удерживала всю дорогу. От Хлои уже пришло сообщение с названием нужной больницы и плачущим смайликом, но Таллула не стала зацикливаться на ее выборе эмодзи, сразу заказав такси и запрыгнув на заднее сиденье, крепко прижимая к себе ручную кладь.

Уже через тридцать минут она шла по скрипучим, пахнущим антисептиком коридорам к палате Берджеса. Ее направили в ортопедическое отделение. В ее сознании всплыло слово «операция» и стало набатом отдаваться в ее голове. Хорошо. Ему наверняка предстояла операция. Если бы она остановилась хоть на секунду и подумала, то сразу поняла бы, что без нее не обойтись. Это было неизбежно. Только вот путь к восстановлению после любой операции стоил больших трудов. Все еще оставался болезненным. Выматывающим.

Хотя если кто с ним и справился бы – так это Берджес.

Он был сильным, мощным, несгибаемым.

Гигантом.

«Моим гигантом», – прошептала она, замерев при виде пятерых мужчин в костюмах у его палаты. У всех были мрачные лица, часть говорила по телефону. Скорее всего, это были люди «Медведей», передающие новости руководству и прессе. Но для нее это не имело значения. Она была здесь только ради него.

Подойдя к ним ближе, Таллула кашлянула в кулак и показала на дверь.

– Здравствуйте, я Таллула… Мы с Берджесом…

Парочка мужчин в костюмах уставилась на нее, не слишком понимая, что она имеет ввиду, явно ожидая продолжения, но один из них шагнул вперед и протянул ей руку. Тот самый тренер. Она узнала его с первой игры Берджеса, которую посетила.

– Привет. Рад снова тебя видеть, Таллула, хоть обстоятельства и не самые приятные.

– Я тоже рада вас видеть. – Ее голос звучал так сухо, словно она побывала в пустыне. – Он… в сознании?

По лицу тренера пробежала зловещая тень.

– Да, в сознании. Его готовят к операции.

Хотя она и ожидала услышать это слово, из нее все равно выбило дух.

– Что случилось?

Тренер тяжело вздохнул.

– Сместился межпозвоночный диск. Будут менять его на искусственный. Мне очень хотелось бы сказать, что теперь он пропустит остаток сезона, но учитывая, сколько он уже отыграл и какой тяжелой может быть реабилитация, не говоря уже о том, как сложно будет сохранить ее результаты…

Он посмотрел на дверь.

– Не уверен, сможем ли мы увидеть его на льду вновь.

Ее грудь сдавило смешавшееся со страхом отрицание. Но даже так она не теряла веру. Веру в Берджеса.

– Если он решит вернуться на лед – он точно вернется.

Тренер улыбнулся.

– А ты хорошо его знаешь.

В глазах у Таллулы защипало.

– Да. Еще как знаю.

Он посмотрел на нее изучающим взглядом.

– Берджес такой закрытый человек, что я не поверил своим ушам, когда он попросил отнести кофту своей девушке.

Тренер рассмеялся.

– Я спросил, где ты сидишь, а он сказал только: «Ищи самую красивую женщину на стадионе».

– Ох… – Голос Таллулы дрогнул. – Если вы не против, мне очень нужно его увидеть.

– Конечно.

Тренер замялся, глядя то на нее, то на дверь.

– Слушай, он сейчас… не в себе. Будь к этому… готова.

С этим зловещим предупреждением в голове Таллула толкнула дверь и вошла в палату, давая глазам привыкнуть к неожиданной темноте. Обычно холод успокаивал ее, но сейчас он лишь пробежался мурашками по коже, действуя ей на нервы. Берджес даже не взглянул на нее, когда она остановилась у его кровати – хотя был в полном сознании. Такой же огромный, властный, невероятный, как и всегда, только теперь – в больничном халате, который, вероятно, в его глазах означал полную противоположность ее мыслей.

Прошли долгие десять секунд. Он все не поворачивался, лишь напряг челюсть.

Все плохо.

Гораздо хуже, чем я ожидала.

Так, ладно. Она и с этим справится. Берджес только что потерял самое дорогое в своей жизни. Его гнев был ей понятен. Она не позволит произошедшему сокрушить ее. И его. Их обоих.

– Ты так и будешь делать вид, что меня тут нет?

– Тебе не стоило приезжать, – резко бросил он, наконец повернув к ней ледяной, будто незнакомый взгляд. – Ни ты, ни кто-либо другой не можете ничего изменить. Возвращайся в Бостон.

На ее грудь будто один за другим обрушились камни, но она не позволила этому отразиться на ее лице. Он еще никогда не говорил с ней так холодно. Никогда. Это был не он.

– Мне жаль, что так вышло. Очень жаль.

Она потянулась к его руке, сплетая свои пальцы с его. На кратчайший миг он сжал ее руку и закрыл глаза, дернув носом – но затем резко ее отпустил.

– Я же говорил тебе, Таллула. Как только я допущу к себе врачей, новые лекарства, тренеров – вместо того чтобы перетерпеть боль, как делал всегда, – все пойдет под откос. Это меня и добило. – Его тон был жестоким, таким жестоким, что резанул по сердцу Таллулы, как скальпель. – Но тебе же всегда виднее, да?

Держись.

– Тебе больно, и ты срываешь эту боль на мне. Ну и пускай. Я не боюсь.

– Ага, теперь-то ты у нас вся такая стойкая. – Он отвернулся, уставившись в стену, сжав простыню в кулак, будто каждое слово давалось ему с трудом. Или, может, только эти конкретные слова. – А не ты ли пару дней назад убежала от разозлившейся на тебя двенадцатилетней девочки?

Сколько она уже находилась в этой палате? Прошло всего две минуты – а Таллула уже чувствовала себя исколотой ножами. И что могло случиться с ней через десять?

– Я поступила так, как считала правильным. И до сих пор уверена в этом.

– Молодец, красотка. Держаться от такого подальше – верное решение.

Он бросил взгляд на дверь.

– Уходи. Пожалуйста. Уходи.

– Но почему?

– Потому что мне ненавистно, что ты видишь меня таким! – прорычал он. – Убирайся.

– Нет.

Боль лишь нарастала, и, быть может… ей и правда стоило уйти и вернуться позже, когда он переварит произошедшее? Может, ей не стоило приходить сюда в самый уязвимый для него момент? Может, все, что могло из этого выйти сегодня, – это лишь обмен фразами, которые уже нельзя будет забрать назад, и ей стоило уйти до того, как он случится?

– Думала, прилетишь сюда, скажешь что-то вдохновляющее – и все изменится? – Берджес тяжело сглотнул. – С хоккеем покончено, и мы оба это знаем, Таллула. Мне еще никогда не было так очевидно, что ты для меня слишком молода. И если ты думаешь, что я позволю своей девушке-студентке помогать мне заново учиться ходить после операции, – ты сильно ошибаешься. Я бы предпочел умереть там, на льду.

– Ты думаешь, мое мнение о тебе… или моя вера в тебя пошатнулись из-за какой-то там травмы? Это смешно. Любой в этой жизни может травмироваться.

– Но не я! – вскричал он. – Я не могу себе это позволить!

Он отвернулся, его дыхание резко стало прерывистым.

– Я не могу даже смотреть на тебя, пока я в таком состоянии. Умоляю тебя, уйди.

– Нет.

Его губа дрогнула, а в красных от напряжения глазах уже мелькали недобрые мысли. Таллула сразу поняла, что он готовил ей финальный удар. Ее ноги приросли к полу, будто залитые бетоном, а почти болезненное любопытство – что же все-таки он придумает, чтобы ее прогнать? – удерживало ее на месте.

– Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь.

– Но мне нужно быть здесь, – прошептала она, не в силах скрыть дрожь в своем голосе.

Он резко отвел взгляд, его челюсть снова напряглась.

Берджес не был бесчувственным монстром. Он не имел в виду тех ужасных слов, что слетали с его губ. Она почти пробилась к нему настоящему – и эта мысль наполнила ее смелостью. Она не знала, откуда она взялась, но была благодарна за нее. Вцепилась в нее обеими руками.

– Я прилетела, чтобы сказать, что люблю тебя.

Сердце застряло у нее в горле на середине фразы, заставив ее слова слиться в высокий, прерывистый шепот. Наконец произнеся это вслух, она будто освободилась. Отправилась в величайшее приключение. И в то же время – самое страшное.

– Не отталкивай меня. Вместе мы со всем справимся.

Он вздрогнул от ее признания, его голубые глаза потемнели, а широкая грудь заходила в неровном темпе. Он было раскрыл рот, чтобы что-то ей сказать – но резко его захлопнул. Прошло еще несколько мучительных секунд.

– Думаешь, ты достаточно сильна, чтобы помочь мне через это пройти? Думаешь, ты уже не из тех, кто сбегает от трудностей, да?

Его голос звучал почти неестественно, будто он торопился выговорить фразу до конца, пока не передумал.

– Только вот в твоей сумке все еще лежит пакетик с открытками, которые говорят об обратном.

Эти слова прогремели в ее ушах так громко, что она уже не слышала, как в палату вошли медсестры, не заметила их, пока те не окружили Берджеса, чтобы проверить давление и задать все необходимые вопросы. Он не отвечал им, продолжая смотреть на Таллулу, пока та отступала к двери, почти не чувствуя ног.

Холодный шок поглотил ее целиком. Это был не тот Берджес, в которого она влюбилась. Она не могла его узнать. Он был совсем другим человеком. Он ее обманул. Заставил поверить, что он совсем другой. Заморочил ей голову, только чтобы сорвать свою маску в удобный момент. Может, он и не был ужасен настолько, насколько был монстр, заперший ее в шкафу, намереваясь убить, но его эмоциональная жестокость все равно оставила на ней непоправимые раны. И по мере того как она отступала к двери, эти раны уже начинали кровоточить.

Чем дальше она отдалялась от его кровати, тем сильнее вздымалась его грудь, тем отчетливее его решительность растворялась волнами паники.

– Таллула, боже, прости, я… мне так жаль… – всхлипнул Берджес как раз перед тем, как она отступила в коридор. Он оттолкнулся от рук медсестер и попытался подняться с кровати, но тут же зарычал от боли в спине и упал на кровать с побелевшим лицом. Если это была хотя бы малая часть той агонии, в которой билось ее сердце, то она, должно быть, – была крайне мучительной. – Таллула!

Его все более отчаянные призывы к ее имени так и остались без внимания.

Таллула развернулась и пошла прочь.