Глава 2.1
Вся наша жизнь — икра. Ну, признайтесь честно, вам тоже слышалось именно «икра» во вступительной композиции к той невероятно популярной передаче?
Отставить шуточки в строю, Подольская. Сейчас не до смеха.
Будь по-вашему, капитан. Значит, перехожу в режим нытья.
Вся наша жизнь — автобус, в который беспардонно врываются десятки назойливых пассажиров, вносят сумятицу в размеренный порядок, вопят, пытаясь привлечь внимание или, наоборот, забиваются в укромный уголок, таятся, намереваясь проехать зайцем, использовать ситуацию с выгодой и ускользнуть, когда затея утратит смысл. А иногда здесь становится непривычно тихо, пустынно, галдящая толпа исчезает, приходит одиночество, такое горькое и гнетущее, что теснота жалит грудь.
Кто-то промчится мимо, не оставляя следа в памяти, растворяясь среди прочих лиц.
Кто-то способен проехать с тобой бок о бок до конечной станции, поддержать на крутых поворотах и помочь выстоять прямо, с гордостью, несмотря на крутые виражи. Или напротив готов позлорадствовать и грубо отпихнуть локтем в сторону, предательски обрушиться со спины и пригнуть к сырой земле.
Определить роль человека на твоем пути только кажется трудным.
В действительности мы сразу понимаем, с кем имеем дело. На уровне подсознания, инстинктивно, против справедливых замечаний логики.
Молниеносная дуэль взглядов, обмен приветственными улыбками и энергетическими флюидами. Достаточно нескольких секунд, чтобы ясно осознать: этот — гад и сволочь, а тот — добрейшей души человек.
Но как быть, если однажды на пороге твоего автобуса окажешься ты сам? В роли нового пассажира. Старше и мудрее, из другой, абсолютно неизвестной реальности.
***
Зеленоглазая женщина обращается ко мне на неизвестном языке. Слова звучат мягко и мелодично, с неповторимой легкостью и особым, изысканным привкусом, будто пропущены сквозь сладкий леденец.
В памяти возрождаются картины недавнего прошлого, четкая раскадровка моего личного диафильма.
Пентхаус с видом на ночной Бангкок. Жар сильного тела и щекочущая нервы опасность, пугающая решимость причинить боль и неосторожное признание. Спасительная трель мобильного, резкая смена настроения и неожиданное помилование.
Похоже на французский. Совсем как в тот раз. Неведомый собеседник, способный усмирить зверя, совладать с разрушительной стихией и заставить мучителя сменить гнев на милость.
— Лора понимает русский язык, — парализующий холод забирается под кожу, когда рука фон Вейганда ложится на талию, осторожно, непривычно ласково, почти с трепетом.
Нежность, с которой он произносит мое имя. Взгляд, полный мальчишеской влюбленности, и восхитительно сыгранная забота зрелого мужчины. Воистину изощренные пытки. Умелая имитация настоящих чувств, безупречное актерское мастерство.
— Добрый день, — выдаю нехитрую реплику, стараюсь придать лицу требуемое выражение благодушия и отключиться от тягостных мыслей.
Маска надета, прилегает плотно, въедается намертво в податливую плоть.
— Простите, баронесса. Постоянно перехожу на французский, ведь думаю именно на нем. Когда-то я могла прекрасно говорить по-польски, но сейчас едва ли вспомню простейшую фразу, — женщина внимательно рассматривает меня, оценивает с интересом.
Любопытно, чувствует ли хоть малую долю внутреннего родства, необъяснимой близости, ментальной общности между нами?
Мы отражаемся друг в друге, словно прошлое и будущее слились воедино, сошлись на пересечении разных временных отрезков, на границе миров. И это не объяснить, не скомпилировать в строгие рамки сюжета посредством скупых слов. Только положиться на волю интуиции, довериться инстинкту и не пытаться понять вещи, неподвластные разуму.
— Ничего страшного, — моя улыбка получается естественной, не вымученной и не фальшивой.
— Дурная привычка, — она не сводит с меня проницательного взора. — Необходимо больше практиковать родной язык, а то начинаю коверкать фразы. С годами все забывается.
В ее произношении улавливается слабый акцент, практически неслышный, к тому же, она говорит медленно, слегка нараспев, растягивая некоторые звуки.
— Зато мой внук обладает идеальным музыкальным слухом, — продолжает женщина, и в зеленых глазах мерцает грусть: — Точнее абсолютным слухом. Это передалось ему от отца. Как и хорошая память на языки.
Разумеется, для его матери она старовата, но и на бабушку вроде не тянет. Теперь трудно представить, сколько же лет госпоже Валленберг.
— Очень рад твоему визиту, — фон Вейганд целует ее в щеку, однако жестокие пальцы ни на мгновение не выпускают мое тело из-под контроля. — Приятный сюрприз.
— Спасибо, — она улыбается, искренне, по-настоящему, так, что хочется верить. — Надеюсь, пообедаем все вместе. Втроем. Слуги накрыли стол в зимнем саду по моему распоряжению.
И начинается следующий акт.
Декорации поражают великолепием, воплощают самые смелые дизайнерские фантазии. Райский уголок природы, заключенный в плен света и стекла, огороженный мощью современных технологий. Повсюду цвета надежды и ароматы тропических растений, сокровища, открытые в разных уголках многоликой планеты.
Мы садимся в плетеные кресла с удобными подушками, мило и по-семейному ведем непринужденную беседу.
Оказывается госпожа Валленберг, вернее, госпожа Элизабет Валленберг, давно наслышана об официальной любовнице от внука и судя по всему не испытывает симпатии к его законной супруге, поскольку не упоминает о ней ни разу. Зато меня довольно быстро впускает в круг избранных, переходя на «ты», и намекает на то, что наше общение непременно должно продолжиться.
Отвечаю, улыбаюсь, стараюсь урезонить эмоции внутри.
Господи, я же совсем ничего не знаю.
Не догадывалась о существовании зимнего сада в особняке, где живу пару месяцев, пропустила мимо ушей упоминание о русской бабушке, больше не задумывалась о семье Валленбергов, о том, как меня им представят, каким будет их восприятие. Мысли вспыхивали и разом гасли.
— Алекс, мне жаль, я не могла приехать раньше, — извиняется она. — Подарок вручу после обеда, кое-что необычное и очень важное.
— Твой приезд и есть самый важный подарок, — говорит он. — Я скучал.
Лучики веселья в темных глазах, истинная радость, ничего поддельного. Расслабленная поза, полное отсутствие напряжения и скованности. Непроницаемое выражение лица растаяло в считанные мгновения. Самый обычный мужчина, простой и понятный, без изматывающих загадок и мрачных секретов. Открытая книга, доступная восприятию среднестатистического обывателя.
Не представляла, что на этого человека реально повлиять. Успела забыть о его блестящей роли романтичного шефа-монтажника, которую он выгодно эксплуатировал на заре наших безумно странных отношений.
Фон Вейганд смеется и шутит, говорит о погоде, нашумевшей выставке работ скандально известного художника, яхте в стиле арт-деко, которую присмотрел для покупки на прошлой неделе. Не выдает себя ни единым жестом. Олицетворение добродетели. Он вежлив и обходителен. Пушист до неприличия, и необычно разговорчив.
Мне больно наблюдать за ним, но эта боль отдает скрытой сладостью, позволяет вернуться назад, к началу.
Когда мы гуляли по дождливому Киеву, и он снимал меня с детских качелей. Когда успокаивал оригинальным методом после нападения громадного паука и нагло хохотал при виде обгоревшей сковороды. Танцевал со мной в «Адмирале» и устраивал романтику в честь Нового года. Слишком реальный, чтобы оказаться выдумкой. But too good to be true. (Но и слишком хороший, чтобы быть правдой)
Насладившись флешбэками, с горечью понимаю, чем именно привлекает Гай.
Пачка безникотиновых сигарет. Безалкогольная версия господина Валленберга. Облегченный вариант для тех, кто хочет избежать риска и сохранить здоровье, но не желает прекращать баловство и не готов разорвать скользкие путы зависимости.
Чертовски обидно сознавать, что даже наставить рога по нормальному не способна. Тупо флиртую с безопасной копией своего палача, личного дьявола и любимого садиста. Покупаюсь на показной блеск, пробую удержать мыльный пузырь в дрожащих пальцах. И жестоко ошибаюсь вновь, уразумев, — никто и никогда его не заменит.
— Прости, не удержалась, — мило хлопнуть ресницами. — Гай Мортон ужасно похож на тебя, когда ты не примеряешь амплуа психа и маньяка. Конечно, романтика — это скучно и ванильно. Но хоть по праздникам, в качестве особого исключения, мы можем встретить рассвет на берегу моря, поделиться накипевшим, популярную мелодраму посмотреть, где все герои рыдают, страдают, наматывают сопли на кулак, а в финале обязательно хэппи-энд и свадьба, стандартная такая церемония с фатой, цветами, фейерверками и детьми в костюмах ангелочков … ну?
Вряд ли прокатит.
Хм, точняк не прокатит.
Впрочем, попробовать можно, где-нибудь на отрезке между «испанским сапогом» и дыбой, когда фон Вейганд возьмет паузу, а я сплюну кровь на пол и прохриплю…
— Расслабься, — заявляет оптимист. — Он познакомил тебя со своей бабушкой, а это серьезно. Он уже рассказывал о тебе, вероятно, строил далеко идущие планы. Отличный знак.
— Черта с два! — вмешивается пессимист. — Теперь отомстит за надежды, которых не оправдала. Отыграется сполна, выместит злобу, отплатит так, что мало не покажется.
— Х*ровый знак, — пожимает плечами реалист и предусмотрительно отходит в сторонку, на задний план. Вдруг взрывной волной зацепит?
Мои чувства смешаны, спутаны в тугой клубок, болезненно сдавливают ребра. Не разобрать и не проанализировать. Не вычленить причину и следствие.
Радостно общаюсь с зеленоглазой женщиной по имени Элизабет. Однако жутко представлять, что последует дальше, когда она покинет особняк, оставит меня с тем, кого люблю и боюсь больше всего на свете. Оставит во власти монстра, вершащего справедливую и заслуженную кару.
Обед приближается к завершению. За пределами зимнего сада темнеет, а внутри загорается специальное освещение.
— Я бы хотела поговорить с Лорой наедине, — произносит госпожа Валленберг, мило улыбаясь. — Ты же не против, мой мальчик?
Мой мальчик.
Господи, хочется прыснуть от смеха. Невероятно сложно представить, как я могла бы назвать его таким образом. Немыслимо просто подумать.
— Кто-то говорил о подарках, — фон Вейганд картинно хмурится и устремляет взор к стеклянному потолку.
Хищник не желает выпускать добычу из острых когтей, но не заявит об этом открыто.
— Чуть позже, — упрямой мягкости в ее тоне невозможно отказать. — Через несколько минут.
Ситуацию нельзя обратить в шутку с пользой для себя. Изощренные уловки не помогут, и кое-кому придется признать поражение. Проигрыш битвы, но не войны.
— Хорошо, — соглашается фон Вейганд. — Женщины обязаны посплетничать, да?
Он поднимается, обнимает и целует бабушку, всем своим видом излучая безграничное счастье. Невольно любуюсь четким профилем, добродушным блеском темных глаз и краешком драгоценной улыбки. Напрочь забываю о страхах, очарованная магией движений, нежных и заботливых, простых и наполненных величайшим смыслом, таких, которые мне редко доводилось увидеть в его исполнении.
— Наша натура обязывает, — отвечает госпожа Валленберг. — Обязуюсь не задерживать Лору слишком долго.
— Верно, ее день и без того был утомительным.
Фон Вейганд поворачивается лицом ко мне, обдает ледяной водой, заставляет поежиться и вжаться в спинку плетеного кресла. Светлый образ застилает густой мрак. Истинные эмоции всплывают на поверхность.
— Нельзя назвать утомительным разговор с… Элизабет.
Слегка запинаюсь, ведь он подходит ближе, склоняется надо мной и прижимает насмешливо искривленный рот к моим побледневшим губам. Дает ощутить силу властных пальцев, безжалостно впиваясь в плечи, и гасит рвущийся наружу всхлип удушающим поцелуем. Намекает, что милостей не светит, разбивает миф о всепрощении любви и ставит на место, возвращая к суровой реальности.
— Никаких откровений, — шепчет мне на ухо фон Вейганд, прежде чем отстраниться, а после возвращается к роли, произносит уже громко: — Удачно поболтать.
Не могу унять мелкую дрожь в теле, почти незаметную внешне, но вынуждающую каждую клеточку содрогаться и трепетать.
— Мы не заставим тебя долго ждать, — обещает госпожа Валленберг.
Он кивает с лучезарной улыбкой, подмигивает нам на прощание и удаляется.
Неужели сердце способно биться еще чаще? Очень скоро познаю неисчерпаемую широту возможностей человеческого организма.
— Быстро рассказывай, что натворила, — говорит Элизабет, и от бархатного тона не остается ни следа.
Женщина пересаживается на кресло, где недавно сидел ее внук. Зеленые глаза проникают в мою душу, рассматривают придирчиво, пытаются обнаружить недостающие доказательства вины. Милая дама в летах пропадает, теряется среди ароматов зимнего сада. Черты лица заостряются, приобретают напряжение и азарт, сейчас она выглядит моложе и невероятно напоминает меня в минуты авантюрных порывов, чем-то неуловимым, химией чувств, не поддающейся логическому анализу.
— Не понимаю… — выдавливаю с трудом. — О чем…
Госпожа Валленберг задумчиво прищуривается, сканирует объект пристальным взором, пробираясь к сути, а после медленно произносит:
— Запомни, если человек играет роль без изъянов, он действительно… играет. Здесь нет настоящих эмоций. Все скрыто под маской. Алекс прекрасный актер, этого не отнять. Иногда ему удается провести даже меня, несмотря на многолетний опыт в развенчивании подобных игр. Развенчать миф или игру… надеюсь, я еще не окончательно позабыла значения русских слов?
— Нет, я понимаю, — нервно сглатываю, крепче сжимаю подлокотники.
— Leave us (Оставь нас), — бросает она слуге, замаячившему на горизонте, и в ее голосе слышится металл. — Видишь, подослал к нам шпиона, не желает сдаваться.
— Он знает, что я ничего не скажу, — пробую улыбнуться.
— Но не доверяет тебе. Алекс в ярости, но как всегда отлично контролирует себя. Разве только… когда целовал тебя. Думал, не замечу. А мне не надо видеть, довольно чувствовать. Гнев осязаем. Таким поцелуем убивают.
Магия ее глаз поражает, не отвести взгляда, ничего не утаить, лишь признаваться чистосердечно.
— Алекс не обманет меня.
— Но он был очень натуральным, — горько усмехаюсь.
— Чересчур, — смеется Элизабет.
— И веселым, — прибавляю тут же.
— Никогда не видела его настолько веселым, — женщина отрицательно качает головой.
— Он старался, — киваю.
— Перестарался, — хмыкает госпожа Валленберг.
— Не знаю, — во рту становится неожиданно сухо, а глаза неприятно щиплет. — Я уже ничего не знаю и не понимаю.
— Таких мужчин нелегко понять. Практически невозможно приручить, а держать в узде… нельзя.
На ум приходит интервью, увиденное в прошлой жизни, до встречи с потенциальным женихом и по совместительству чертовым ублюдком Стасом. Характер дедули Вальтера уж точно не сахарный, наверняка, ничем не уступает, если не превосходит натуру внука.
Как думаете, садизм передается через поколение или отец фон Вейганда такой же психопат с тонкой душевной организацией?
— У нас не так много времени, чтобы тратить зря. Алекс не должен ничего заподозрить. Пусть думает, мы сплетничаем, я пытаюсь разузнать о тебе подробности. Впрочем, мне уже многое известно, — она подбрасывает очередную загадку.
— Что именно? — зажигаюсь интересом.
— Например, ты не баронесса Бадовская, — женщина довольно улыбается.
По моему ошалевшему выражению лица нетрудно догадаться о верности сего утверждения.
— Но как? — звучит закономерный вопрос, и я настолько дезориентирована, что называю фон Вейганда по имени: — Алекс признался?
— Нет, он только подтвердил мои предположения, — отмахивается она. — Не важно, объясню в другой раз, когда будет больше времени. Сейчас нам необходимо спешить. Я не смогу остаться здесь на ночь. Понимаю, это был бы лучший выход, и помощь, но не получится. Мне придется уехать.
А вот это паршиво. Форменное скотство с вашей стороны, милая бабушка. Почему бы не погостить в гостеприимном доме пару-тройку месяцев?
Ладно, недель.
Черт, на дни тоже соглашусь. Хотя бы один маленький день отсрочки, шанс на то, что зверь перебесится и не начнет неистовствовать, собьется карательный настрой и меня по счастливой случайности амнистируют.
— Я бы тоже хотела о многом спросить, — говорю вслух, понимая, вопросов действительно полным-полно.
Почему фон Вейганд и Сильвия не разведутся, если ненавидят друг друга? Куда запропастился дедушка-нацист, с какой радости не поздравляет подающего надежды внука? Где, наконец, родители?
Десятки, нет, сотни тем, требующих разъяснения.
— Мы же не в последний раз видимся, — заявляет Элизабет.
А тут я бы воздержалась от конкретики. Мозг услужливо извлекает фото подвалов из недр памяти. Это не просто пугающе. Это не оставляет спасительной лазейки, выбивает табуретку из-под ног, заставляет задыхаться, судорожно извиваться на веревке.
— Рассказывай, — повторяет госпожа Валленберг.
Найти человека, которому можно открыться целиком и полностью, поведать подробности происшедшего, не боясь новых неприятностей, еще труднее, чем обнаружить нормальную передачу по телику под Новый год. Продираясь сквозь сотни муторных «огоньков», концерты многолетней давности, убогие мюзиклы с участием набивших оскомину исполнителей и фильмы, хорошие, но затертые до дыр, опостылевшие до скрежета зубов. Короче, трудно. Нереально.
Ментальная общность — не повод, однако я оправдываю себя ею. Близостью духа, природным идиотизмом, без разницы чем, лишь бы не молчать. Уцепиться за последнюю надежду.
Тяжело вздыхаю, признаюсь избирательно. Не выкладываю подробностей сделки на сумму в полмиллиона долларов, повествую исключительно о записке, пропавшей и удачно подброшенной, о звонках Гая, неизвестно по каким каналам вычислившего мой номер, о сцене в массажном салоне и несуществующих двенадцати свиданиях. Выделяю основное.
— Ты попала в их ловушку, — подводит итог Элизабет.
— В чью ловушку?
— Алекс не считает, что ты изменяла ему, — она не обращает внимания на мое уточнение, спокойно продолжает дальше: — Теперь все становится на свои места.
— Что становится?
По правде, сообразительность никогда не была моей сильной стороной. Честно, сильных сторон во мне, вообще, не так уж много, а под прицелом горящих, почти черных глаз и вовсе превращаюсь в истеричную тряпку, дрожащую по щелчку пальцев, даже когда источника раздражения нет поблизости.
— У тебя есть враги. Много самых разных врагов, и с каждым днем число лишь возрастает. Зависть толкает на преступление и больно ударит жертву, если правильно установить капкан. Они не знают тебя лично, но факт твоего существования — достаточная причина возненавидеть заочно. Некоторые мечтают занять место любовницы сами, а иные желают этого для своих родственниц, спят и видят, как бы подобраться к нашим миллиардам. Некоторые непременно попытаются повлиять на Алекса через тебя или опозорить его, выставив посмешищем с твоей же помощью. В мире больших денег никому нельзя доверять, здесь все делается ради наживы и собственного удовольствия, — госпожа Валленберг вносит некую ясность. — Подумай, кто из окружающих людей ближе всего на данный момент. От него и жди подлости. Любого слугу можно подкупить или запугать, вынудить к сотрудничеству. Кто присутствовал при моменте вручения записки? Кто мог знать, где ты ее спрятала? Кто имеет доступ к распорядку твоего дня и способен пустить эти сведения в дело?
Андрей постоянно находится рядом. Знаком с Гаем, вполне может оказаться «тайным источником». Он не дошел вместе со мной до бального зала, его не было когда, я встретила Сильвию. Значит, сутенеру ничего не стоило вернуться и дотошно осмотреть туалет. Прятать записку за зеркалом — невесть какая гениальность, обнаружить легко. К тому же, ему известны все мои маршруты, ничего не стоило договориться и подтасовать факты.
— Вероятно, ты права, — соглашается Элизабет, выслушав мое предположение. — Мне приходилось встречать этого Андрея, неприятный человек, лицемерный.
— Как теперь объяснить…
— Объяснять не имеет смысла, — обрывает меня госпожа Валленберг. — Алекс зол, что ты попалась, угодила в сети недоброжелателей. Думаю, он уже сделал правильные выводы относительно того, кто виновен. Этот Андрей подстроил все ловко, его накажут в первую очередь, ведь не доглядел, не исполнил свои обязанности.
В моем лексиконе не осталось приличных слов для обозначения сутенера-зануды, поэтому я ограничилась банальной констатацией:
— Получается, снял с себя вину, подставился сам же, только ради…
— Целей много. Возможно, хотели скомпрометировать тебя, возможно, пытались столкнуть Валленбергов и Мортонов. Поверь, нашим семьям есть, что делить.
Вспоминая, как фон Вейганд врезал Гаю, приходится признать: план удался на славу. И очень обидно сознавать свою неизлечимую тупость основным катализатором вероятной вражды.
— Не волнуйся, я поговорю с ним, я умею направлять своего внука, — говорит Элизабет.
Тянет спросить: как вы это делаете? Уверены, что справитесь в одиночку? Главное повалить, а потом ногами запинаем?
Damn. (Проклятье)
— Почему помогаете мне?
Любопытство неукротимо даже перед лицом полнейшей задницы в виде подвалов, наполненных сплошной любовью и романтикой, скелетами и пыточными инструментами, затхлостью и смрадом, etc.
— Во-первых, «помогаешь», — исправляет меня Элизабет, а потом на душе становится тепло, когда она прибавляет: — Во-вторых, мы очень похожи, словно я вернулась в прошлое, в этот самый дом и в этот сад. Разумеется, тогда все выглядело иначе. Семьдесят лет назад.
«Сколько же ей? — настырно стрекочет в ушах внутренний голос. — Не выглядит настолько древней старушкой!»
— Когда я венчалась с Вальтером, — продолжает она. — Надеюсь, ты и Алекс обвенчаетесь тут же, только мирно и цивилизованно.
Следует подумать над тем, к чему сказано про мир и цивилизованность. Или устрашиться грядущей перспективой сырых подземелий, если дипломатические навыки госпожи Валленберг подкачают. Ну, хотя бы оставшимися извилинами шевельнуть, пусть не с пользой, просто для приличия.
Но мой мозг сладко улыбался, пускал розовые слюнки, зарядив на повтор: вы с Алексом обвенчаетесь, обвенчаетесь, обвенчаетесь…
Хорош издеваться, дайте хоть перед казнью помечтать.