Глава 23.1

Смерть — это только начало.

Иногда, чтобы двинуться дальше, нужно потерять абсолютно все.

Даже жизнь.

…

Ты оказываешься на самом дне. Во тьме. Без веры. Без надежды. Без чего-либо вообще. В кромешной тишине. В мерзлой земле. Вдалеке от других людей.

Ты можешь сдаться.

Сложить оружие. Смириться и принять любой расклад. Ведь судьба настигнет каждого. Нагнет и поимеет. Исключений нет.

Ты можешь сражаться.

Пусть кругом лишь руины. Пусть шансы на нуле. Пусть никто и никогда не поставит на твою победу и гроша.

Ты можешь все.

Даже на краю. За гранью. За пределом. Разрушенный. Уничтоженный. В пепле. В крови. В пыли. Загнанный в угол. Затравленный. Забитый.

Ты владеешь главным.

Собой.

Ты пройдешь тысячу троп. Поднимешься. Падешь. Утратишь. Обретешь. Ты добьешься всего, чего действительно захочешь. Ты потеряешь все, что и правда ценишь.

Ведь мир — круговорот.

Водоворот.

Бурный. Безумный.

Ничего не удержишь.

Как ни старайся.

Как ни сжимай пальцы.

Вода утечет.

Но ты двигайся дальше. Всегда. Вперед. Не останавливайся. Не сдавайся. От ошибок. От потерь. Никто не застрахован. Следуй своей дорогой. Возвращайся на свой путь. Или же создавай новый. Выше. Аж до звезд.

Иначе как понять, чего ты стоишь?

…

Смерть — это только начало.

Мы умираем постоянно.

И рождаемся заново.

Каждый миг.

Уходят друзья.

Еще вчера казались ближе некуда, договаривали друг за друга фразы, стояли горой, хоть и не всегда были согласны. Беседы до ночи. Тусовки до утра. Вас даже путали по именам. А теперь — абонент недоступен. Ложь. Предательство. Может, просто пути разошлись. Может, все вместе взятое. Новая компания. Новый коллектив. Взгляды поменялись. Приоритеты разные. Не за что ухватиться. Общего нет.

Так случается.

Сгорают мечты.

Медленно. Мучительно. Дотла. Быстро. Резко. В момент. Вроде недавно горел, жаждал достичь цели, шел напролом. Рассмеялся бы в лицо любому, кто рискнул бы предречь провал. Только уже нет. Ни огня, ни запала. Даже слабая искра пропала. Угасла. Ушла. Лишь горечь на устах. В остальном — без следа. Вот и суди. Либо сил не хватило, либо желания. А может, твоя мечта выпила тебя изнутри?

Так бывает.

Любовь погибает.

Жутко.

Дико.

Страшно.

В судорогах.

В спазмах.

В немых воплях.

На замерзшей земле.

На гранитном надгробии.

В грязи.

И в крови.

Содрогаясь.

Раз за разом.

Стоп.

Что это за звук?

Наверное, снег скрипит.

Под ногами.

Нет.

Это просто мои ребра.

Разламываются на части.

Знаете, умирать не страшно.

Страшно понимать, что ты не жил.

Никогда.

По-настоящему.

Ты придумал все.

Начало.

Конец.

Ты пропитался этим.

Насквозь.

До мяса.

До костей.

А потом очнулся.

Мертвым.

…

Смерть — это только начало.

Отпусти прошлое.

Разожми ладонь.

Развей по ветру.

Прах.

Пепел.

Похорони.

Тот, кто ничего не держит, получает все.

Боже, прошу об одном.

Верни мне меня.

***

Сломанные ребра. Разрыв мягких тканей полости рта. Разрыв влагалища. Разрыв прямой кишки. Повреждения носят множественный характер.

Я не знаю, откуда это. Просто вдруг всплывает в памяти. Жуткий текст, озвученный сухо и механически, без эмоций.

Похоже на заключение судмедэксперта.

Дело об изнасиловании.

Я дергаюсь. Рефлекторно. Как от удара.

Что-то стекает по щекам. Горячее. Жгучее. Льет безостановочно. Градом. Всякий раз, когда возвращаюсь в сознание. Ничего не могу разглядеть. Мир вокруг будто утопает. Теряется в густом тумане. Я моргаю, но это не помогает. Обзор не становится лучше. Огромная тень застилает собою все. Накрывает меня гранитной плитой. Обдает могильным холодом. Вдавливает в землю.

Я кричу.

Нет.

Просто пытаюсь.

Открываю рот.

Дрожу.

Судорожно.

Неудержимо.

Тремор.

Охватывает тело.

Я не чувствую.

Ничего.

Только ужас.

Жуткий.

Неумолимый.

Рядом звучат незнакомые голоса. Кто-то прикасается ко мне, обхватывает локоть, и от этого движения в груди взрывается бомба. Дергаюсь. Сильно и резко. Беспроглядная темнота наваливается на плечи.

Я отключаюсь.

Проваливаюсь в сон.

Глубокий. Медикаментозный.

Так происходит много раз.

Я не считаю. Просто знаю: много.

Я возвращаюсь в реальность, однако не выдерживаю ни секунды. Меня трясет. Нещадно. Бешено. Лихорадочно. Точно через мясорубку пропускает. Выкручивает суставы, ломает, обращает в трепещущий сгусток.

День перетекает в ночь. Я не отличаю время суток. Все кажется одинаковым. Грань между светом и тенью стирается полностью, не остается никакого рубежа. Все сливается.

Я с трудом помню, кто я.

Лора. Подольская.

Вроде бы.

Я закончила университет. Совсем недавно. Почти сразу нашла дурацкую работу на заводе. Зарплата мизерная, зато стаж идет и опыт накапливается. Родители мною гордятся.

Вся жизнь впереди.

Вся.

Жизнь.

Я ощущаю здесь какой-то подвох, но не желаю вдаваться в подробности. Предпочитаю опустить детали. Я застываю. В безопасности. И пусть безопасность призрачная, такой расклад вполне устраивает.

Мне снится сон. Снова и снова. Просторная палата. Светлая. Комфортная. Неизвестные аппараты с дисплеями и кучей проводов. Не помню ничего такого в наших больницах. Вокруг все слишком современное. Люди в белых халатах обращаются со мной как с куклой. Поворачивают, разворачивают, возвращают в прежнее положение. Проводят осмотр, делают процедуры, ставят капельницы, берут анализы.

Я здорова. Ничем тяжелее банальных простуд и отравлений не болела. Чертова ветрянка не считается.

Тогда от чего меня лечат? Зачем? Что происходит? Где я? Как вообще попала сюда?

Пустота. Ни единой догадки.

Я напрасно пытаюсь наладить контакт с персонажами сна. Русский они не понимают, английский тоже. А может, не хотят понимать меня?

Иногда они говорят. Друг с другом. На языке, который смахивает на немецкий.

Я пробую вспомнить. Хоть пару слов. Проверить.

Вообще, я должна знать немецкий язык на отлично. По крайней мере так написано во вкладыше к моему красному диплому. Должна — в теории.

В памяти всплывает: meine Schlampe (моя шлюха).

Это вряд ли подходит для того, чтобы разбить лед и завязать непринужденный разговор на вольную тему.

Meine.

Моя.

Моя, моя, моя.

Данное слово звучит в голове особенно громко. Будто ударяет громом. И дрожь пробегает под враз леденеющей кожей.

Я стараюсь не анализировать. Я не двигаюсь дальше. Я запрещаю себе.

Мир вокруг превращается в черно-белый фильм. Из моей реальности крадут все яркие краски. Оттенки серого занимают пространство.

Мне дают воду. Меня кормят. Сперва через трубочку, потом стандартным образом. Надо мной проводят опыты. Ощущаю себя подушкой для иголок. Иначе для чего так много инъекций? Зачем столько капельниц? Какие-то процедуры. Осмотры. КТ. Или МРТ? Интересно, найдут волчанку? А может, я просто попала на съемки нового сезона «Доктора Хауса»? Меня просвечивают со всех сторон, изучают с различных ракурсов. Детально. Осталось только снять кожу, порезать грудную клетку, добраться до нутра. Вскрыть. Прицельно. Напоследок. Осуществить занимательную вивисекцию.

Странно. Ощущение дежавю. Будто это все уже произошло. Но это не может быть правдой. Ну, не может же?

Я заблудилась. Я потерялась в темном лесу. Я перешла черту и теперь не способна вернуться обратно.

Я стучалась. Рвалась во мрак. Я пыталась ворваться в ад. Отчаянно. Безотчетно. Я молотила кулаками по равнодушному камню. Я окропляла нерушимую стену своей собственной кровью.

Я ждала. Я надеялась. Я верила. До конца. До последнего.

И однажды меня впустили.

В клетку.

К голодному хищнику.

Горящий взгляд. Дикий оскал. Острые клыки. Безжалостные когти. Зверь всегда остается зверем. И рефлексы у него звериные. Жажда сожрать добычу сильнее всего на свете.

Кричи.

Дергайся.

Вырывайся.

Умоляй о пощаде.

Это его заводит.

Распаляет похоть.

Слезы бегут по щекам. Веки щиплет. Жжет глаза. Соль разъедает изнутри. Как кислота, убивает все живое, добивает окончательно. Меня трясет. Пальцы впиваются в простынь. Пытаюсь подняться. Пытаюсь броситься прочь. Срываю капельницу.

Я открываю рот.

Я исторгаю вопль.

Очередной.

Немой.

Я застываю.

Задыхаюсь от боли.

Ощущение такое, будто грудь обливают раскаленным металлом. Снова и снова, раз за разом. По ребрам. Жестоко. Нещадно.

Я сползаю обратно.

Стекаю на кровать.

Новый укол.

Я не чувствую ничего.

Я просто падаю в черноту.

Отпусти меня.

Разожми ладонь.

Дай умереть.

Я и так мертва.

Я…

Я прихожу в себя через какое-то время. Порция лекарств. Серия процедур. Становится легче. Физически. Дозу обезболивающих препаратов постепенно снижают. Мой разум проясняется. Но я этому совсем не рада.

Я начинаю понимать, что не сплю. Я сопоставляю факты. Я осознаю, что прошло несколько лет с тех пор, как я устроилась работать на завод.

Я уволилась.

Я основала бизнес.

Но есть пара пробелов.

Я не хочу вспоминать.

Не хочу никогда.

Нет, нет, нет.

Глаза наполняются слезами. Дрожь сотрясает каждый позвонок, накрывает целиком и полностью. Тело охвачено ледяным пламенем.

Кажется, я что-то кричу…

Кажется.

Игла вонзается в плоть.

Отключаюсь моментально.

В комнате светло. Наверное. Ощущаю тепло. Точно солнечные лучи заливают мою кровать. Чуть дергаюсь, поворачиваюсь, вжимаюсь головой в подушку. Медленно разлепляю отяжелевшие веки.

В комнате светло. Но приходит он и отнимает все. Даже это. Мрачный. Темный. И впечатление такое, точно петля обвивается вокруг горла. В момент.

— Пожалуйста, — шепчу я.

Слез больше нет.

Трепета тоже.

Никто не сделает укол.

От моего палача.

Не существует антидота.

— Прошу, — бормочу я. — Уходи.

Требую невозможного.

Он и так ждал.

Долго.

— Пожалуйста, — лихорадочно мотаю головой. — Я не готова.

И никогда не буду готова.

Лучше убей меня.

До конца.

Лучше.

Что угодно.

Мир разлетается на части.

На осколки.

Острые.

Алые.

Кровавые.

— П-прошу, — запинаюсь.

Удар грома.

Я содрогаюсь.

Огромная ладонь накрывает мое запястье. Пленяет в горящем капкане. Сдавливает, будто закрепляет право на собственность.

Я погружаюсь в прошлое.

Реальность разломана.

Наш новый шеф-монтажник.

Господин фон Вейганд.

Нет, нет, нет.

Я хочу твою душу.

Возьму тебя всю.

Выпью. Выкурю.

Барон Валленберг режет меня.

Битым стеклом.

Нет, нет, нет.

Рычание хищника.

Грубый толчок.

Огромный член входит внутрь.

Хруст костей.

Боль вонзается в грудь.

Нет, нет, нет.

Я отшатываюсь.

Разрываю контакт.

Обнимаю себя руками.

Я оглядываюсь в поисках врача. Медсестры. Хоть кого-нибудь. Обычно мне делают укол. Обрывают пытку, отключают мой разум. Но я иду на поправку. Неизбежно. К сожалению. Слезы закончились. Дрожь больше не охватывает тело. Нервы приходят в нормальное состояние. Постепенно. Кости срастаются.

Жертва готова.

К употреблению.

Зверь возьмет меня.

Без остатка.

И никто его не остановит.

Даже не попытается.

Не рискнет.

Я помню все.

Каждый миг.

Я так хочу забыть.

Хочу амнезию.

Избирательную.

Хочу.

Как в кино.

Переснять финальные кадры. Вырезать лишнее. Использовать магию монтажа по полной программе. Перетасовать сцены. Выправить сюжет начисто.

Прошу, пожалуйста.

Я хочу никогда тебя не встречать.

Отпусти.

Отдай.

Мне.

Меня.

— Лора, — хриплый голос пробирает до нутра.

Зачем говорить это?

Зачем звать по имени?

После всего.

Зачем?!

Ты режешь.

Жестко.

Жестоко.

По живому.

Без жалости.

— Уйди, — сдавленно бормочу я. — Прошу, умоляю.

Ты рядом.

Всегда.

Здесь.

Такой нежный. Такой заботливый. Просто мечта любой девушки. Не покидаешь палату ни на секунду, находишься у изголовья кровати. Держишь меня за руку. Крепко. Сплетаешь наши пальцы в единое целое, будто желаешь передать часть своей собственной силы.

Я вижу твои глаза.

Пустые.

Выцветшие.

Я вижу твое лицо.

Бледное.

Как у мертвеца.

Даже врачи проникаются.

Наверняка.

Их не смущает, когда я начинаю рыдать и орать так, что глохну от собственных воплей. Когда трясусь, точно в лихорадке. Когда ходуном ходит все мое истерзанное тело.

Очередная инъекция. Успокоительное. Снотворное.

Ты наблюдаешь. Всякий раз. Даже если я тебя не вижу. Ты не оставишь добычу без надзора. Скорее убьешь, чем выпустишь.

Я пытаюсь забыться.

Не замечать.

Игнорировать.

Но ты выбиваешь воздух из легких. Одним своим видом. Твой тяжелый взор — начало моей панической атаки. Только приступы случаются все реже. Проходят слабее, минуют практически незаметно, если сравнить с прежним. Психика восстанавливается. Даже мой мозг меня предает. Тело точно не пойдет в зачет.

Ты контролируешь мое лечение. Исключительно после твоего одобрения проводят новую процедуру и назначают очередной препарат. Без спросу тут и шага никто не ступит.

Меня зашивают. Спереди и сзади. Штопают, как истрепавшуюся марионетку. Все разрывы обрабатывают. Все раны. Бинтуют горло. Самая тяжелая часть — ребра. Несколько трещин, пара переломов. Тут нельзя накладывать гипс. Требуется покой.

Процесс заживления идет быстро.

Быстрее, чем мне хотелось бы.

А дальше?

Продолжение банкета.

Я смотрю на тебя.

Я не верю.

Отказываюсь принять правду.

Безумный огонь гаснет в черных глазах. Полные губы не кривятся в оскале. Непривычно бледное лицо искажают мрачные тени. Монстр дремлет. Где-то там. В глубине. На дне.

Это очередная маска.

Новый ход в извращенной игре.

Я знаю.

Ты наслаждался.

Упивался каждым мгновением.

Ты.

Палач. Зверь. Чудовище.

А я просто игрушка.

Для твоей жуткой похоти. Для огромного раскаленного члена. Для спуска спермы в любые отверстия.

Я создана только сосать. Лизать. Открывать рот шире. Расслаблять горло, чтобы было удобнее тр*хать в глотку. Выгибаться. Прогибаться. Подставлять нужную часть под сокрушительный удар. Стонать. Кричать. Рыдать. Молить о пощаде.

И мне не выбраться.

Не спастись.

Никогда.

Я вырвалась из подвала.

Но я не убежала.

Ведь ты рядом.

Не нужны ни цепи, ни кандалы. Наплевать давно на плети и кнуты. Даже жуткое подземелье останется без дела.

Ты уничтожишь все, что мне дорого. Разорвешь. Раздерешь. Разрушишь. Ты любой клочок земли превратишь в жертвенный алтарь.

Я любила снег.

А теперь.

Снег — мой самый страшный ночной кошмар.

Сказки нет. Чудеса закончились.

Омерзительный хруст костей. Звук разрываемой плоти. Девственно белый цвет навек опорочен кровью.

Запах железа забивает ноздри. Соль и металл сливаются на израненном языке. Багряная пелена опускается на глаза, увлекает в ночь.

Ты и есть мой подвал.

Я в тебе замурована.

Похоронена.

Погребена.

Заживо.

Он берет меня за руку. Обманчиво нежно, едва касаясь. Надевает что-то на палец.

А я вижу, как его огромная ладонь накрывает мою. Там. На могиле. Как он вдавливает меня в гранит, вбивается до предела. Как вгоняет возбужденный орган внутрь, будто не слышит жуткого хруста ребер.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — ровно говорит фон Вейганд.

— Что? — вопрос вырывается невольно.

Фрагмент разговора потерян. Явно. Память играет со мной злую шутку.

Я все-таки тронулась умом. Да и как тут не тронуться?

А может, я просто ослышалась?

— Не понимаю, — нервно усмехаюсь.

— Я буду ждать, — продолжает спокойным тоном. — Я дам тебе столько времени, сколько потребуется.

Электрический разряд.

Раз за разом.

Он издевается?

Я отстраняюсь от него. Разрываю контакт, вырываю свою ладонь из его руки. Хочу потереть взмокшие виски, унять резко вспыхнувшую головную боль.

Пульс гремит.

Но я замираю. Застываю. Я не в силах шелохнуться. Не моргая, взираю на безымянный палец. Обращаюсь в камень.

Блеск ослепляет. Режет глаза.

Сколько здесь карат? Не нужно быть специалистом, чтобы понять. Это бриллиант. Настоящий бриллиант. Безупречный. Чистейший. Искристый.

— Ты… — сглатываю. — Ты делаешь мне предложение?

От кольца веет таким холодом, что жилы стынут. Металл не вбирает тепло. Наоборот, сковывает арктическим льдом.

— Да, — следует простой ответ.

— Т-ты… — осекаюсь, медлю и все же выпаливаю на одном дыхании: — Тебе не кажется, что сейчас не лучший момент?

— Ты можешь выбрать любую дату, — произносит невозмутимо.

Фон Вейганд разворачивается и покидает комнату прежде, чем я успеваю открыть рот и произнести осмысленную фразу. Оставляет наедине с панической атакой. Погружает в лихорадочную дрожь.

Никогда. Боже мой. Никогда.

Такая дата тебя устроит?

***

Он приходит на следующий день, приносит огромный телевизор, настраивает. Экран гигантский. Конечно, не такой, как в кинозале особняка, однако все равно очень даже впечатляющий.

Я напрягаюсь.

Обращаюсь в комок оголенных нервов.

Я ожидаю чего угодно, кроме того, что следует дальше.

До боли знакомая заставка. Яркие кадры, сочные сцены. Мелодия, которая находит отклик моментально. Пробирает до слез. До мурашек под кожей.

— Это что? — спрашиваю тихо. — Это правда?

Фон Вейганд подает мне пульт. Довольно крупный. Сенсорный.

— Если надоест, переключи.

Вместо обычных кнопок тут названия сериалов, номера сезонов и серий. Из стандарта только регулятор громкости. «Супернатуралы», «Баффи», «Зена», «Ангел», «Отбросы».

Тут собрана абсолютно вся мировая классика. Сразу не перечислить.

— Заказывай все, что захочешь, — говорит фон Вейганд. — Я добавлю в программу.

— Но… — осекаюсь.

Из телевизора доносится надрывный вопль:

— Харитон!

Я вздрагиваю.

— Харитон, но я же люблю тебя.

— Нет, Анна-Мария, нет, ты не любишь меня.

— Харитон, я люблю. Я люблю только тебя.

— Ты спала с моим единоутробным братом Харламом. Ты родила двойняшек от Макара и тройняшек от Петрова. Ты вертела шашни с Герасимом, с моим заклятым врагом.

— Харитон, ты мой рассол после похмелья, ты калинка-малинка, которая останется на века в сердце моем, ты для меня дороже балалайки, нашего фамильного медведя и отцовского дробовика.

«Жутко сопливые страсти по дону Родриго».

Шоу продолжается. Всегда. При любом раскладе.

Так вот какой он. Сезон, снятый для стран СНГ. Особенный колорит. Неповторимая адаптация. И название отличается.

«Красная жара товарища Герасима».

Ох, пошла вода в хату.

Новая заставка. Новый саундтрек. Перезапуск сериала идет полным ходом.

Тон вступлению задает партия гармошки. После подключаются ритмы народной эстрады и мужик с баритоном точь-в-точь как у моего многократно отсидевшего дяди Коли душевно затягивает:

«Итс май лайф

Энд итс нау о нэвэр

Ай энт гона лив форэвэр

Ай джаст вонт ту лив вайл айм элайв»

Что в нормальной версии звучит примерно так:

It's my life (Это моя жизнь)

It's now or never (Сейчас или никогда)

I ain't gonna live forever (Я не собираюсь жить вечно)

I just want to live while I'm alive (Я просто хочу жить, пока жив)

Без жуткого акцента.

Без чудовищного произношения.

Совсем не так весело.

Скучно и пресно.

Неинтересно.

Я начинаю смеяться.

Дико. Истерически.

Искренне.

Хохочу до слез.

Без видимой причины.

Просто такая песня. И такое исполнение. Плюс сам сериал. Череда уморительных кадров на экране. Гремучая смесь взрывоопасных элементов.

Господи.

Я и не думала, что смогу засмеяться. В обозримом будущем. Через сотню лет. Вообще. Хоть когда-нибудь.

А теперь я сгибаюсь пополам.

Заливаюсь хохотом.

И лед тает.

Глубоко.

Внутри.

Отсмеявшись, перевожу затуманенный взгляд на фон Вейганда.

— Хочешь, чтобы я ушел? — интересуется он.

— Прости? — вытираю слезы.

— Я могу уйти, — предлагает ровно. — Скажи.

Он позволяет сделать выбор.

Учитывает мое мнение.

Спрашивает, чего хочу.

Просто праздник какой-то.

Еще и «Жутко сопливые страсти» царят на экране.

Ой, то есть «Красная жара товарища Герасима».

Может, этот сезон не будет таким уж провалом.

— Харитон, я выполняла задание партии.

— Но партии давно нет.

— Партия вечна.

— Анна-Мария.

— Харитон.

— Анна-Мария.

— Меня обливали студеной водой из нашего колодца, а потом били электрическим током. Старые убеждения трудно побороть. Я вырезала целый отряд американцев крышкой из-под банки с тушенкой. Но сначала мне пришлось переспать с каждым из этих солдат. Не спрашивай почему. Таково задание куратора. Теперь у меня металлическая пластина в черепе и любовь к тебе, как сибирская язва.

— Выходи на сцену, танцуй балет.

— С радостью. Но где твоя балалайка?

Беру свои слова обратно.

Это п*здец.

А фон Вейганд берет кресло, приставляет ближе к моей кровати, усаживается и с невозмутимым видом взирает на кровавый ад.

Ладно. Посмотрим, сколько он продержится.

Надеюсь, товарищ Герасим не подведет.

— Хочешь попкорн? — раздается вкрадчивый вопрос.

— Тут его не делают, — выдыхаю с легким разочарованием. — Это же больница.

Фон Вейганд ничего не говорит. Просто выразительно выгибает брови. Становится предельно ясно, что по его распоряжению и шаурму скрутят, и шоколадный фонтан организуют.

Отлично. В роли жертвы маньяка есть свои плюсы. Я даже начинаю расслабляться и получать удовольствие.

Нам доставляют попкорн. И колу. И салат оливье. Чипсы. Крабовые палочки. Пельмени. Пирожки с марципанами.

Мои вкусы довольно необычны.

Стресс всегда толкает на вредную пищу.

Я заношу руку над очередной вкусняшкой и замечаю кольцо на безымянном пальце. Как будто в первый раз вижу. Ладонь точно судорогой сводит. Отдергиваю руку. Аппетит резко пропадает, тошнота подкатывает к горлу.

Я не буду об этом думать.

Не буду.

Не буду…

— Ты можешь снять кольцо, — говорит фон Вейганд.

Я смотрю на него с ужасом.

— Выброси, — пожимает плечами.

От этого еще страшнее.

— Ты не хочешь его носить? — ровно осведомляется он, без гнева, без раздражения.

— Я не знаю.

Вздыхаю.

Я и правда не знаю, чего хочу.

Кольцо остается на моем пальце. Никаких перемен. Все по-прежнему. Мы досматриваем сериал молча. Серия за серией.

Но что-то опять меняется.

Неуловимо.

Такое странное чувство.

Рядом с тобой сидит зверь. Настоящий. Совсем не сказочный. Его клыки в твоей крови, на его когтях остатки твоей плоти. Ты прекрасно осознаешь опасность. Больше не утопаешь в сладких иллюзиях. Зверь готов броситься на тебя в любой момент. Опять.

Но тебе хорошо.

Уютно.

Против всех законов логики.

Против здравого смысла.

Ты боишься.

И не боишься.

Ну как так?

***

День за днем мы просто смотрим кино. Разные фильмы. Сериалы. Поглощаем вредную пищу вместе. Обмениваемся короткими фразами.

Это становится привычным ритуалом.

Это усыпляет мою тревогу.

Почти.

Но не совсем.

— Почему здесь нет зеркал? — спрашиваю я. — В смысле, я не уверена, нужны ли они в палате, но хотя бы в ванной комнате могли бы установить.

— Там есть зеркало, — говорит фон Вейганд. — Просто оно занавешено.

— Зачем?

Он молчит.

Я поднимаюсь с кровати.

Он не делает ни одной попытки меня остановить.

Я знаю, что скрывать особо нечего. Я уже не раз ощупывала лицо. Никаких серьезных увечий не заметила. Так, легкие ранки остались. Наверняка сойдут окончательно через пару недель. На синяки жутко смотреть, поэтому я всякий раз зажмуриваюсь, когда мне помогают принимать душ. Стараюсь отвернуться, не замечать. Но опять же особенно жутких последствий нет. Ведь нет же?

Я нахожу зеркало.

Срываю покров. Взираю на себя. В упор.

Губы дрожат.

Я подхожу ближе. Вплотную.

Боже. Не верю.

Я дотрагиваюсь пальцами.

Ощупываю.

Не просто рана. Царапина. Не запекшаяся кровь.

Рубец.

Змеится от уголка рта к щеке.

Рваный. Выпуклый. Красноватый.

А вот еще один. И еще. С другой стороны. И пара мелких, уже не таких явных, совсем тонких. Останутся шрамы. Точно. Такое не заживет без следа.

Мой взгляд движется ниже.

К горлу.

Такая жуткая отметина, будто мне действительно резали глотку. Медленно. Жестоко. Тупым ножом. Вспарывали плоть с истинно садистским наслаждением.

Я сбрасываю халат.

Я вижу истину.

Четко. Четче некуда.

Грудь. Живот. Бедра.

Все синее. Абсолютно.

Жуткое. До сих пор.

Кровоподтеки.

Гематомы.

Меня трясет.

Я привыкла к боли.

Боль стала моим миром.

Я не чувствую.

Ничего.

И вдруг неведомая сила заставляет обернуться.

Меня обдает кипятком.

Он здесь.

Эти горящие глаза.

Черные. Мрачные. Бездонные.

Глаза Дьявола.

Я теряю равновесие, не успеваю ни за что удержаться, падаю. А он бросается вперед, в мгновение ока преодолевает расстояние между нами, хватает меня, прижимает к груди.

Я ощущаю биение его сердца.

Но я ошибаюсь.

Там нет ничего живого.

Не было никогда.

Я полностью обнажена. Ничто не мешает ему взять желаемое. Хотя ему и так ничто не мешает. Сорвать одежду, завалить, изнасиловать. Залить все вокруг моей кровью.

Нет, нет, нет.

Я кричу.

Но он не торопится меня насиловать. Гладит по волосам, по спине, ловко поднимает с пола халат, прикрывает измученное тело. В его прикосновениях не ощущается похоти. Только желание уберечь. Успокоить.

Он относит меня на кровать.

Укладывает.

Укрывает.

Его запах.

Его жар.

Все это кружит мою голову. И когда он отстраняется, я тянусь следом. Инстинктивно, по воле рефлекса.

Он держит меня за руку.

А я рыдаю. Не могу иначе.

Перед глазами стоит отражение из зеркала.

— Тебя это возбуждает? — спрашиваю сквозь слезы. — Шрамы. Синяки. Тебе нравится мое избитое тело? Тебя это заводит?

Он молчит.

— Ну, скажи, — требую я. — Скажи, наконец. Ты хочешь меня трахнуть? Хочешь опять порвать рот?

Никакого ответа.

— Т-тогда, — захлебываюсь, закашливаюсь. — Тогда ты… ты…

Он только чуть крепче сжимает мою ладонь.

— Я звала тебя, — бормочу сдавленно. — Молила, чтобы откликнулся. Дал знак. Но ты просто брал меня. Раз за разом. Насаживал на член и трахал. Использовал как кусок мяса.

Тишина.

Гнетущая.

— Это было на могиле? — выдыхаю судорожно. — Это все не сон? Это настоящее?

Он переплетает наши пальцы.

Намертво.

— Шрамов не останется, — говорит тихо. — Ни на лице, ни на шее. Процедуры займут две недели. Потом ты и следа не заметишь.

Я всхлипываю.

— Ты не ответил.

— Ты знаешь ответ.

Мне еще никогда не было так холодно. Даже там, посреди кладбища. В снегу. Когда я была абсолютно голой. Даже там меня не сковывал такой лед.

— Ну так бери! — восклицаю яростно, разрываю наш тактильный контакт, нетерпеливо стягиваю халат. — Добей уже. Хватит ломать комедию. Тебе не идет роль романтика. Покажи свое истинное нутро.

Он не смотрит на обнаженную плоть.

Он взирает прямо в глаза.

И это хуже во сто крат.

— Я не возьму тебя, пока ты сама не захочешь, — чеканит твердо.

— Я не захочу, — практически выплевываю. — Никогда! Слышишь? Никогда. Я лучше сдохну, чем лягу с тобой по доброй воле. Тебе придется убить меня. Иначе я не позволю к себе притронуться.

— Значит, я не возьму тебя никогда, — от его тона в жилах замерзает кровь.

Он поправляет мой халат.

Не касаясь кожи.

Не глядя.

— Я просто буду рядом, — бросает хрипло. — Буду твоим псом. Хочешь? Отдавай приказ, я сделаю все. Проверь меня.

Он издевается.

Как тогда.

Шутит.

Нет. Ни капли.

Я понимаю это.

По его взгляду. По голосу.

Он серьезен. Как никогда прежде.

Я обладаю смертоносным оружием.

И ничем хорошим это не закончится.

Я ощущаю головокружение.

Едва держусь в сознании.

Я как кошка. Отчаянно пытаюсь зацепиться за край. Но у меня нет когтей. А лапы скользят. Рано или поздно я сорвусь вниз.

— Что ты станешь делать, раз тр*хать нельзя? — спрашиваю сквозь судорожный выдох, нервно облизываю губы. — Зачем эта игра?

— Ты моя.

От короткого ответа внутри оживает клеймо.

Загорается с новой силой.

Душа растравлена.

Растревожена.

Распята.

— Уходи, — говорю глухо. — Я хочу остаться одна.

Он подчиняется.

Моментально.

Даже щелчок закрываемого замка не облегчает задачу. Не помогает поверить в реальность всего происходящего. Слишком явно данная сцена смахивает на галлюцинацию.

Я оглядываюсь.

Щипаю себя.

Больно.

Дожидаюсь, пока выровняется дыхание, возвращаюсь к зеркалу. Долго рассматриваю изувеченное тело. Стараюсь оценить трезво. Как бы со стороны. Пробую представить, будто в отражении не я. Постепенно привыкаю. Перестаю мелко дрожать.

Шрамы исчезнут после процедур. Синяки и гематомы сами сойдут.

Реабилитация проходит быстро.

Тело восстанавливается.

Кости срастаются.

А я — нет.

Я изменилась.

Надломилась.

Испортилась.

Я уже не вернусь.

Я не узнаю себя в зеркале.

Не узнаю собственные глаза.

Ощущение, будто постарела на десять лет. Минимум. Морщин нет. Просто выражение другое. Чужое.

Я теперь другая.

Я чужая.

Опираюсь о стену руками, ставлю ладони по обе стороны от зеркала, приближаю лицо к отражению практически вплотную. Не обращаю внимания на шрамы, не замечаю все эти позорные отметины. Смотрю в собственные глаза безотрывно.

Я чувствую его член.

До сих пор.

Везде.

Огромный. Твердый. Раскаленный.

Он вбивается внутрь, вколачивается, входит, как толстый деревянный кол, растягивает и распинает, распирает изнутри. Пульсирует, наливается кровью и сокрушительной силой. Выжигает огненные следы. Обжигает адским пламенем. Клеймит.

И фантомная боль охватывает тело.

Растекается под кожей.

Мучительно.

Медленно.

Наполняет до края.

Сильнее.

Еще.

Внутренности сводит тягучая судорога.

Я закусываю губу, чтобы сдержать дикий вопль. Лихорадочно сглатываю. Ощущаю четкий привкус крови. Я опять там. В ожившем ночном кошмаре.

Я вижу монстра.

Чудовище.

Я вижу себя.

Он что-то сделал со мной.

А может, я всегда была такой?

Безумной. Чокнутой. Одержимой.

Господи.

Боже мой.

Сползаю вниз. Стекаю. На кафельный пол. Сгибаюсь пополам. Сотрясаюсь в беззвучных рыданиях.

Это пройдет.

Это просто надо пережить.

Нет, нет, нет.

Нервно мотаю головой. Дрожу так, что зубы ударяются о зубы, лязгают. А глубоко внутри, под ребрами, печет, точно кислота разъедает нутро.

Я хочу его.

Жажду.

До сих пор.

Каждой клеткой.

Сквозь боль.

Даже помня о том, как он разрывал на части мою плоть. Как вгрызался в самую глубь с омерзительным хлюпающим звуком. Как пировал на освежеванной жертве.

Ничто не убивает это безумное желание.

Ничто не отрезвляет.

Ему не нужно брать меня.

Он и так внутри.

Всегда.