Глава 23.2

Фон Вейганд появляется в палате на следующее утро.

— Хватит фильмов. Я не стану ничего смотреть, — заявляю твердо. — Если только это не новый сезон «Игры престолов».

Он улыбается. Слабо. Едва заметно. А в моих ушах звучит его смех на кладбище. Тот жуткий хохот, от которого трясутся поджилки и стынут внутренности.

— В смысле? — запинаюсь. — Ты же не хочешь…

Ты хочешь.

И получаешь все.

Твоя власть безгранична.

— Нет, — медленно качаю головой. — Что — серьезно?

Фон Вейганд включает телевизор. Запускает новое кино. Отходит от экрана. Позволяет впиться голодным взглядом в первые кадры. Воистину исторический момент.

— Его же еще не сняли, — говорю медленно. — Ну, то есть не до конца отсняли все нужные сцены. Премьера назначена на апрель.

— Для тебя премьера сейчас, — произносит ровно.

— Это пиратская версия?

— Сама мне скажешь, — отвечает вкрадчиво. — Я не разбираюсь.

— Ты шутишь, — бормочу сдавленно. — Нет, ты издеваешься.

Качество картинки круче некуда. Актеры настоящие. Правда, показывают то, что очень сильно отличается от моих ожиданий. Но черт, это же «Игра престолов». Она всякий раз выбивает почву из-под ног шальным сюжетным поворотом.

Я открываю и закрываю глаза. Моргаю. Часто-часто. Пытаюсь развеять видение, пробую обнаружить хоть малейший подвох. Я отвергаю объективную реальность.

Ничего нового.

Все по стандарту.

Отлично.

А дальше?

Джордж Мартин отплясывает канкан. В костюме танцовщицы бразильского карнавала. Типа яркие перья повсюду, цветастый купальник, тело, натертое автозагаром, сияющие блестки, стриптизерские каблуки.

Стоп. Может, заставим его переписать некоторые главы? Воскресим кхала Дрого, закрутим сюжет вокруг по-настоящему стоящего персонажа.

Нет. Увы. Канкан выглядит реалистичнее. Хотя фон Вейганд обещал исполнить любой каприз. Интересно, как далеко я могу зайти в своей наглости?

— Приятного просмотра, — чеканит мой палач и направляется к двери.

— Уже уходишь? — вопрос вырывается автоматически.

— Я сделаю, как ты скажешь.

Замирает у выхода. Не оборачивается. Застывает точно статуя.

— Что-то не верится, — горько усмехаюсь. — Слишком хорошо звучит. Знаешь, говорят, кто нежно гладит, тот того убьет.

— Я сделаю все, — повторяет холодно.

Без тени насмешки.

Абсолютно серьезно.

— Заказывай, — выдает отрывисто.

Кого казнить.

Кого помиловать.

Кого стереть с лица земли.

Раз и навсегда.

Без следа.

— Хорошо, — шепчу чуть слышно.

Нажимаю на пульте кнопку «пауза», останавливаю самый ожидаемый в мире сериал, не бросаю ни единого взгляда на экран. Тишина наваливается на плечи, окружает и душит безжалостно. Тишина оказывается хуже зимней стужи.

— Поцелуй мои ноги, — выдаю глухо.

Я не верю, что говорю это.

Не во сне.

Не в мечтах.

Реально.

На самом деле.

Я не верю, что приказываю ему.

Вот так.

Прямо.

Фон Вейганд закрывает дверь.

На замок.

Раздается звонкий щелчок. Жесткий. Резкий. С точно таким же щелчком обрывается мое сердце. Ощущение, будто раскаленный свинец прошивает грудь насквозь.

Зверь приближается ко мне. Подходит к кровати вплотную. Накрывает мраком. Окутывает темнотой. Сдергивает простыню. Отбрасывает в сторону. Обнажает дрожащее тело.

Я зажмуриваюсь.

Просто не могу смотреть.

Боюсь узреть истину.

Он ударит меня.

Врежет.

Наотмашь.

Голову с плеч.

Точно.

Горячие пальцы накрывают мои лодыжки, обхватывают мягко, но крепко, будто живые кандалы. А в следующий миг что-то прижимается к ступням. Сперва к одной, потом к другой. Нежно. Убийственно нежно.

Я открываю глаза.

Дыхание сбивается.

Он и правда целует меня. Медленно. С огромным наслаждением. Прикасается губами к каждому пальцу. К пяткам. Поднимается чуть выше. Продвигается дальше. Скользит по коже языком. Явно упивается процессом.

Это не наказание.

Не унижение.

Награда.

Поощрение.

Он получает удовольствие. Обращает банальное действие в настоящее искусство. И даже если встанет на колени, все равно будет выше. Всегда. Во всех смыслах.

Фон Вейганд трется щетиной о мою лодыжку.

Он поцелует меня.

Везде.

Для него нет запретов.

Нет никаких недопустимых вещей.

Я вскрикиваю.

Дергаюсь.

Низ живота скручивает жуткая судорога. Боль врывается в тело ядовитой змеей, проникает в самое чувствительное место. Вонзается, словно железный шип.

Фон Вейганд тут же отпускает меня.

— Где болит? — спрашивает тихо.

Сгибаюсь. Обнимаю себя руками. Чуть покачиваюсь, стараюсь унять неприятные ощущения.

— Я не буду целовать тебя, пока окончательно не поправишься, — продолжает он. — Даже если прикажешь.

— Что? — не вижу связи. — Какая разница?

— Тебе нельзя возбуждаться.

Он укрывает меня простыней.

Бережно.

— Ты с ума сошел, — судорожно выдыхаю. — Я совсем не…

Влага выделяется между ног.

Толчком.

Очередная вспышка боли вынуждает заскулить, согнуться сильнее, заерзать на кровати в тщетной попытке обрести облегчение.

Проклятье.

Он знает мое тело гораздо лучше, чем я сама.

— Теперь так будет всегда? — выдаю сдавленно.

— Нет, только пока не заживет.

Фон Вейганд усаживается в кресло и включает сериал. Он делает именно то, чего я хочу. Переводит тему беседы. Спускает на тормозах. Тогда почему становится лишь хуже?

Я не могу смотреть «Игру престолов».

Не идет.

И все.

Люди готовы душу продать, чтобы увидеть хоть один эпизод раньше официальной премьеры. Да что там. Я сама готова была.

Правда, продавать уже нечего.

Моя душа давно у Дьявола.

С нашей первой встречи.

Я чувствую, он жаждет натянуть меня на свой огромный член. Физически. Я вижу, как напрягаются его желваки, как крепко стиснуты челюсти, как сильно сжаты кулаки.

Зверь на цепи.

Голоден.

Жаден до крови.

Он на взводе.

Оголенный провод.

Знает, что добыча близко. Почти голая. Податливая. Трепещущая. Влажная. Готовая. Ничто не помешает навалиться сверху, вжать в кровать и вогнать возбужденный орган до упора.

Но ничего не происходит.

Мой хозяин неподвижен.

Выжидает.

И дождется.

Однажды я сама приползу к нему на коленях. Буду тереться о его сапоги. Буду извиваться, умолять о ласке.

Это вопрос времени.

Фон Вейганд добивается любой цели.

Нет никаких исключений.

Я смотрю на обручальное кольцо. Пальцы немеют. Ощущение, точно ладонь придавило могильной плитой.

***

Шрамы исчезают. Постепенно. Раны заживают. Неизменно. По мне уже не и скажешь, что я жертва жесточайшего группового изнасилования. Врачи делают свое дело. На отлично. Позорные отметины стерты. Снаружи. А внутри?

Фон Вейганд приносит мобильный телефон.

— Ты можешь позвонить родителям, — сообщает, вручая устройство. — Никто не отследит вызов.

Я принимаю подарок. Осторожно дотрагиваюсь пальцами до экрана, оживляю сенсорный дисплей и невольно вздрагиваю, увидев дату.

— Время спешит, — усмехаюсь. — Как тут поменять?

Вхожу в меню, пытаюсь отыскать необходимые настройки.

— Не надо ничего менять, — говорит фон Вейганд.

— Эта дата, она ведь неправильная и…

Перевожу взгляд на него. Замолкаю моментально. Ему не нужно ничего объяснять, все и без того предельно ясно.

— Два месяца? — мои брови взмывают вверх, глаза обжигает, приходится закрыть рот рукой, чтобы не заорать, приходится выдержать паузу. — Сейчас не может быть ноябрь. Я не могу быть здесь два месяца. Это просто нереально.

Мой хозяин молчит. Позволяет мне сделать собственные выводы, прийти к единственно верным заключениям.

Ну, конечно.

Только на коррекцию шрамов понадобилось две недели. А сколько времени прошло до этого? Сколько времени потребовалось, чтобы я перестала дико орать и терять всякую связь с реальностью при виде моего зверя?

Я оседаю на кровать, откидываюсь на подушки, сжимаю мобильный телефон настолько сильно, что, кажется, еще немного, и экран покроется паутиной уродливых трещин.

Два месяца. Два гребаных месяца.

— Твои звонки не прослушиваются, — ровно произносит фон Вейганд.

И уходит.

Я долго смотрю на закрытую дверь. Такое странное, необъяснимое чувство: без этого мужчины мне тошно, а с ним еще во сто крат хуже. Я начинаю понимать наркоманов. Подобное открытие пугает до дрожи. Моя жизнь, точнее все то, что от нее осталось, отправляется к черту. Я отчетливо представляю себя на собрании анонимных аддиктов.

Привет, меня зовут Лора Подольская, и, хоть я уже несколько месяцев в завязке, время, проведенное под запрещенным препаратом, остается лучшим временем в моей жизни. Пускай мне отрезали ноги. Пускай я гнию изнутри. Пускай кожа сходит с тела мерзкими струпьями. Плевать. Пофиг. По боку. Было круто. Когда опять повторим? Пожалуйста, я готова, всадите иглу поглубже.

Господи. Неужели никогда не очнусь?

Я оживляю экран телефона простым прикосновением. Жаль, саму себя оживить гораздо труднее. Если вообще возможно.

Вглядываюсь в дату. Ноябрь.

Даже страшно подсчитывать, сколько месяцев я не выходила на связь с родными. Они на грани безумия. Наверняка. Места не находят от тревоги. Ночами не спят, вздрагивают от каждого звонка.

Мои разговоры не прослушиваются. Теперь.

А что это меняет?

Как будто я решусь рассказать правду. Хоть когда-нибудь. Если моя мама узнает долю истины, поседеет в момент. Лучше жить мечтами, витать в сладких иллюзиях. Дочка замужем, счастлива в Америке, достигла абсолютного успеха.

Меня вполне устраивает красивая ложь.

Я буду играть до конца.

Максимально убедительно.

— Привет, мама.

— Лора?

— Привет.

— Лора, это точно ты?

— Ну, конечно.

— У тебя очень странный голос.

— Просто связь.

— Связь?

— Связь паршивая.

— Ты в порядке?

— Я… супер.

Вот только.

Я не я.

Уже давно.

Нет.

Я мертва.

— Где ты?

— Далеко, — сглатываю.

— На правительственном объекте?

— Что? — запинаюсь. — Это трудно объяснить.

— Понимаю, государственная тайна, — живо продолжает мама. — Хорошо, ваш друг с нами связался и предупредил. Но знаешь, на будущее, было бы неплохо хотя бы сообщение от тебя получить.

— А наш друг разве мало сообщил? — спрашиваю осторожно.

— Он намекнул, мол, Дориану предложили выгодный проект, но там везде повышенная секретность, все очень строго, нельзя пользоваться мобильной связью.

— Видишь, — выдыхаю. — Я не могу ничего разглашать.

— Ваш друг сказал, вам пришлось срочно уехать.

— Верно.

— Очень приятный мужчина, отлично знает русский язык, — говорит мама. — Интересно, сколько ему лет?

— Андрею уже за тридцать, — отвечаю автоматически.

— Какому Андрею? — искренне удивляется. — Нам звонил Алекс.

— В смысле? — обмираю изнутри.

— Александр. Так он представился. А кто такой Андрей?

— Хм, — закашливаюсь, начинаю лихорадочно выдумывать на ходу: — Понимаешь, у него двойное имя. Андрей-Александр. И мне больше по вкусу Андрей. Энди звучит мощно. Алекс слишком банально. Саши ведь на каждом углу. Никакой оригинальности.

— У него интеллигентный голос.

— Серьезно? — едва подавляю истерический смешок. — Никогда не замечала.

— Вчера он больше часа проговорил с твоей бабушкой.

— О чем? — мои глаза до боли округляются.

— Обо всем, — следует обезоруживающий ответ. — Жаль, ты совсем не находишь для нее времени.

— Я же не могла…

— Это сейчас, — говорит мама. — А раньше? Позвонишь мне на минуту, потом пропадаешь на месяц.

Моя карта бита.

Крыть нечем.

— Я исправлюсь, — обещаю тихо.

— Ладно, не важно, — отмахивается. — Главное, у тебя все хорошо. И спасибо Алексу, что он связался со мной. Ты так резко пропала. Я чуть с ума не сошла. Только его звонок меня и успокоил.

— Правда?

— Да.

Такое странное чувство.

Будто пуля прошивает голову.

Насквозь.

Он успокоил мою маму.

Успокоил.

Мою маму.

Да она меня в школу за руку отводила. До выпускного класса. Я должна была ей звонить после каждой пары в универе. Мне даже мобильный телефон ради этого купили. Когда я забывала ее набрать, она мчалась на поиски нужной аудитории, ожидала на пороге.

— Как часто он вам звонит? — спрашиваю глухо.

— Пару раз в неделю, — сообщает мама. — Ты знала, что у его отца есть русские корни?

— Конечно, — усмехаюсь. — Мы же друзья.

— Алекс недавно развелся.

— Я в курсе.

— Может, тебе стоит к нему присмотреться?

— Мама, — ком встает в горле. — Я замужем.

— Он так говорит о тебе.

— Как?

— У него сразу тон меняется.

— Бред, — нервно смеюсь. — Не выдумывай.

— Ощущается щемящая нежность.

Поразительный контраст. Мама в восторге. А у меня тошнота подкатывает к горлу. И приходится зажать рот рукой. Плотно. Чтобы не закричать. Не завопить в голос.

Господи. Боже мой.

Фон Вейганд умудрился промыть мозг моей матери. По телефону. За несколько разговоров. Очаровал мою бабушку. Вошел в доверие целиком и полностью.

— Папа как-то обсуждал с ним охоту.

— Что? — бормочу еле слышно.

— Оказывается, у них много общих увлечений.

Удар под дых.

— Жаль, ты не замечаешь нормальных мужчин, — добивает мама.

— В смысле? — задыхаюсь. — Я замужем. Я счастлива. Некого тут замечать.

— Хочешь сказать, ты любишь Дориана?

Хочу.

Только слова не идут.

Я старательно репетирую фразу. В мыслях. Миллион раз. Но сама себе не верю ни на мгновение. Поэтому молчу.

— Что у тебя с Алексом? — добивает очередной вопрос.

— Ничего, — судорожно выдыхаю.

Закрываю глаза. По щекам струится вода. Жгучая, соленая. Отравленная. Обдает кипятком, заставляет задрожать.

Это чертово «ничего» звучит красноречивее всех на свете эпитетов и метафор.

— Я же чувствую, — говорит мама.

— Вряд ли, — роняю глухо.

— Дориан — хороший парень. Он все поймет. Просто не нужно его обманывать. Чем быстрее вы все решите, тем лучше. Я сразу поняла, вам не быть вместе.

— Мама, пожалуйста.

— Я не настаиваю. Но мне кажется, Алекс развелся из-за тебя. Возможно, стоит сделать ответный шаг.

— Чушь, — посмеиваюсь нервически, выпаливаю: — Он развелся лишь потому, что его жена гребаная стерва.

— Лора, откуда эти выражения? — строго произносит мама.

— Прости, больше не могу говорить.

— Я не…

— Наберу потом.

— Нет, ты…

— Правда — наберу.

— Лора!

— Мама, я тебя люблю.

Отключаюсь. Смотрю на дату. Долго-долго. Особенный день. День после дня рождения фон Вейганда. Отключаю телефон. Память услужливо подбрасывает фрагмент недавней беседы: «Вчера он больше часа проговорил с твоей бабушкой». Довольно интересный способ отметить. Болтать с моей бабушкой и смотреть очередной сериал. Со мной.

А как же работа? Важные встречи. Контракты. Новые контакты. Череда деловых собраний. Все отодвинуто на второй план. Резко. Разом.

Он никогда не уделял мне столько времени.

Вот что жутко. По-настоящему.

Он окружает меня. Со всех сторон. По всем фронтам. Наступает. Медленно, методично. Дарует свободу. И отрезает пути к отступлению окончательно.

А я даже предъявить ничего не могу.

Что тут сказать? Что он зря связался с моей мамой и успокоил ее, дабы она не сходила с ума в напрасном ожидании звонка от непутевой дочки? Что не стоило общаться с моим отцом и уделять внимание бабушке, играть роль заботливого друга семьи?

Я накрываю горло ладонями. Стараюсь унять лихорадочную дрожь в теле. Я чувствую шрам там, где его уже нет.

Я ничтожество.

А он…

Мой Бог.

Я всегда у его ног.

Он приучит меня к себе. Приручит. Опять. И посадит на такую цепь, которую уже точно не разорвать. Возьмет на веки вечные.

Он меня сожрет. Загрызет. Порвет так, что никакие врачи не зашьют. Он вырвет из меня остатки души. Выпьет до последней капли.

Он зверь. Дикий. Жестокий. Хищник. У него нет других понятий. Только голод. Жажда свежей плоти.

Я пытаюсь снять кольцо. Честно. Пытаюсь. Я пробую стянуть проклятую драгоценность, пробую разорвать порочный круг. Но пальцы отказываются подчиняться.

***

Мы продолжаем старательно изображать нормальных людей. Он притворяется, будто не желает завалить свою законную собственность на кровать и отодрать. Я делаю вид, точно не собираюсь сбежать при первой же удобной возможности.

— По поводу нашей свадьбы, — шумно сглатываю. — Как ты это представляешь?

Я в наручниках.

В ошейнике.

Голая.

Готовая.

В подземелье.

— Все будет, как ты скажешь, — следует ровный ответ. — Любой формат. Дата. Но я не могу гарантировать присутствие твоих родителей на официальной церемонии, ведь это станет серьезной угрозой для их безопасности.

А что будет, если я сбегу?

Не рискую озвучить вслух столь крамольный вопрос. Даже закрываю глаза, чтобы во взоре не отразилось никакого намека на преступный замысел. Представляю, как бы высказалась покойная Лора, и лишь после этого решаюсь открыть рот.

— Ты уверен, что хочешь быть со мной? — интересуюсь вкрадчиво, вдыхаю и выдыхаю, вхожу в образ, развиваю тему: — Ну, в смысле брачные узы накладывают определенные обязательства. Ты не сможешь изменять мне. Хотя сможешь, конечно, но тут уже я имею право развестись и отобрать половину имущества. Имею же, да? По контракту. У нас ведь должен быть контракт. Впрочем, о чем это я. Ты всегда волен меня просто закопать. На том самом фамильном кладбище, на котором изнасиловал.

Плохая идея. Очень плохая.

Я срываюсь. Я выдаю себя.

Затыкаюсь. Зажимаю рот ладонью.

Мне нельзя притворяться. Не вывожу. Не тяну такую роль. Нет внутри ничего прежнего. Нет ничего живого. Только одна огромная кровоточащая рана. Бездна боли. Тьма.

Я обречена. Из этого ада не выбраться никогда. Я заключена в объятья преисподней.

— Лора, — фон Вейганд берет мою ладонь, прижимает к своим губам, целует шрам. — Ты единственная женщина. Другие давно перестали существовать.

Дьявол не спит с кем попало.

Он тр*хает избранных.

Я особенная.

Любимая.

Жертва.

Он не позволит мне умереть.

Пока не наиграется.

Не утолит похоть.

— Лора, — взирает прямо в душу. — Ты моя.

— Алекс, — вырывается невольно.

Не знаю, зачем говорю это.

Это же не его имя.

Пустой звук.

— Я понимаю твой страх.

Едва ли.

Ты же никогда не боялся так.

Дьявол не ведает страданий. И рефлексии у него нет. Все четко. Черное. И красное. Вязкое. Багряное. С явным привкусом металла.

— Я сделаю все, чтобы ты мне снова поверила.

Нет.

Не в этой жизни.

Не в этой реальности.

— Я виноват перед тобой.

Какая удивительная ложь.

Сладкая. Пьянящая.

— Хватит, — содрогаюсь. — Достаточно.

Я отталкиваю его.

Резко поднимаюсь с постели, стягиваю кольцо с немеющих пальцев, отбрасываю в сторону. Вздрагиваю от скорбного перезвона. Задыхаюсь от гремучей смеси ужаса пополам с гневом.

— Я не поведусь на твою игру, — заявляю прямо. — Ты можешь обманывать кого угодно. Докторов. Медсестер. Случайных прохожих. Ты можешь одурачить мою семью. Ловко. Мастерски. Но я видела тебя настоящего. Там. Я не забуду никогда.

Зверь усмехается.

Криво.

Встает в полный рост. Приближается ко мне неспешной походкой, вынуждает отступать назад, постепенно загоняет в угол. Заставляет вжаться в стену.

— Ничего ты не видела, — выдыхает, почти касаясь моих губ.

— Я… я…

Зуб на зуб не попадает.

Не могу унять дрожь.

— Ты хотела свадьбу, — ровно произносит он.

— Тогда, — нервно смеюсь. — Тысячу лет назад.

— Ты хотела представить меня родным.

— Я дура, — дергано улыбаюсь. — Была и есть.

— Моя, — припечатывает холодом. — Навсегда.

Его кулаки упираются в стену. По обе стороны от моих плеч. И хоть он никак до тела не дотрагивается, даже пальцем кожу не задевает, ощущение такое, будто всем своим весом придавливает. Наваливается сверху. Вбивает в ледяную поверхность.

— Жаль, я не познакомился с ними раньше.

— С кем? — едва дышу.

— С твоими родителями, — поясняет вкрадчиво. — С бабушкой.

— Что ты собираешься делать? — застываю изнутри.

— Я буду воплощать в реальность твои мечты.

Земля ускользает из-под ног.

Пробую отвести взгляд.

Напрасно.

— Тебе же плевать на чувства других, — выдаю сдавленно.

— Да, — скалится. — Но не на твои.

— Ты психопат.

— А кто ты?

Простой вопрос застает врасплох.

— Я… — запинаюсь. — Я понятия не имею.

Чистая правда. Часть меня давно мертва. Часть пока не рождена. Что-то бьется под сердцем. Томится, трепещет, дает надежду напрочь выжженной земле.

— Прекрати, — всхлипываю. — Прошу.

Он молчит. Никак не нарушает тишину. Не совершает ни единого движения. Просто смотрит в упор. Держит под прицелом горящих глаз.

Я сражаюсь.

Сопротивляюсь.

Я пытаюсь.

Удержаться на краю.

Кусаю губы до крови. Яростно мотаю головой. Сжимаю кулаки до боли.

Мелкая дрожь течет вдоль позвоночника. От макушки до поясницы. Ниже. Еще ниже. Еще, еще. До тягучих судорог. До спазмов в самых чувствительных местах.

Я стекаю по стене.

Мозг расплавлен.

Я таю.

Откуда у него эта жуткая власть?

Боже мой. Господи. Дьявол.

Он втягивает воздух.

Шумно.

Я краснею.

Дыхание сбивается. Бедра сжимаются. Спина выгибается.

Это безусловный рефлекс.

Даже касаться не надо.

Не нужно никаких ласк.

Тяжелый взор прошивает насквозь.

— Нет, — шепчу сдавленно. — Нет, нет, нет.

Низ живота сокращается.

Против всяких законов логики.

Я чувствую огромный член. Глубоко внутри. Твердый. Мощный. Раскаленный. Обвитый набухшими венами. Пульсирующий возбуждением.

Я не верю, что это происходит.

Исключительно в голове.

— Прочь, — выдаю сбивчиво. — Прочь.

Упираюсь ладонями в широкую грудь. Отчаянно пробую оттолкнуть. Но обжигаюсь так, что даже вскрикиваю. Ощущение будто меня бьет электрический ток. Стальные мышцы враз напрягаются под заледеневшими пальцами.

— Больно? — спрашивает фон Вейганд убийственно ровным тоном.

— Ненавижу, — выдыхаю судорожно.

И проклинаю себя за предательскую слабость. Тут же. Мое «ненавижу» звучит как самое пылкое «люблю».

— Давай, — нервно усмехаюсь. — Возьми свое. Зачем ждешь? Ты ведь знаешь, там уже все зажило.

— Мне достаточно твоего оргазма, — бросает вкрадчиво.

— Что? — буквально задыхаюсь. — Я просто…

Осекаюсь. Понимаю — лгать бесполезно. Он чувствует мое возбуждение. Чует. Зверя нельзя обмануть.

— Хочешь, чтобы я тебя изнасиловал? — интересуется так, словно речь идет о самых обыденных вещах.

— Нет! — восклицаю с ужасом. — Никогда.

— Ты долго об этом просила.

— Я не… не просила.

— Ты умоляла.

— Нет…

— Ты хотела вернуть долг.

— О чем…

— Я дал тебе тот миллион, я сделал все, чтобы оградить тебя от расплаты, — чеканит холодно. — Но ты разделась и вошла в мою клетку. По доброй воле. Ты так сладко вымаливала правду.

Вздрагиваю всем телом. Мигом трезвею.

— Ах ты ублюдок, — ярость затапливает. — Даже не надейся. Не пытайся перенести ответственность. Не моя вина, что тебе сорвало крышу.

Он ухмыляется.

Широко.

— Ты потерял контроль, — продолжаю гневно. — Никак не реагировал на мои слова, ничего не отвечал, не отзывался. Ты просто тр*хал меня. Как животное. Раз за разом. Подминал под себя, вгонял до упора и…

Я осекаюсь.

Взгляд зверя.

Хищный оскал.

Все строго по плану.

Всегда.

Он проводит ладонью.

Прямо перед моим лицом.

Как тогда.

Прошу.

Убей меня.

Пристрели.

Прирежь.

Порви.

Голыми руками.

Это гораздо милосерднее.

— Ты не терял контроль, — едва шевелю губами. — Ни на миг. Ты четко и методично воплощал свою фантазию в жизнь.

Он улыбается.

Неожиданно.

Нежно.

— Ты сдерживался, — обращаюсь в лед. — Ты мог гораздо жестче. Ты так и не показал себя настоящего.

Отлично.

Я просила.

И я получила.

Только не до конца.

Зря жалуюсь.

Ведь осталась жива.

Идеальная сделка.

— Ты чудовище, — роняю сдавленно.

— Тогда что твои руки делают на моей груди? — хрипло бросает он.

Отдергиваю ладони, прижимаю к устам, подавляю истерический вопль. Лишь теперь понимаю, что все это время вбирала губительный жар, касалась монстра, дарила ласку невольно. Опять пропитывалась им насквозь, с мясом и до костей.

Мое тело — мой главный враг. Мое тело — мой приговор.

Я давно за гранью. За чертовой чертой.

Зверь склоняется надо мной, взирает в наполненные слезами глаза. Обжигает тяжелым дыханием. Не прикасается, просто припечатывает к стене обжигающим взглядом.

Вздрагиваю, стараюсь отгородиться. Однако бежать некуда.

— Не хочу тебя знать, не хочу, — бормочу почти беззвучно. — Не хочу помнить. Вообще, никогда. Слышишь?

Он молчит.

Тишина. Тьма кромешная.

А меня трясет настолько сильно, что кажется даже палата ходуном ходит. Вязкая дрожь струится по бедрам, стекает к лодыжкам. Позвоночник болезненно выгнут.

Я всхлипываю. Отчаянно пытаюсь побороть рыдания, удержаться на поверхности, преодолеть рвущуюся на волю истерику. Я сражаюсь до последнего.

Жутко осознавать истину. Жестоко, невыносимо.

— Я не хочу тебя видеть, — выдаю глухо.

Зато хочу между ног.

И это убивает.

Медленно.

По мгновениям.

Я так хочу тебя.

Дико. Остро.

Грубо. Глубоко.

До криков. До судорог.

Я падшая женщина.

Изломанная. Испорченная.

Безумная жертва.

— Если бы у тебя была дочь, и кто-то сделал с ней то, что сделал со мною ты, — голос срывается, продолжаю одними губами: — Как бы ты с ним поступил?

Разряд электрического тока.

Снова и снова. Прямо по венам. В кровь.

Он берет мои ладони, накрывает своими, кладет к себе на горло, вынуждает сдавить, ощутить враз напрягшиеся мышцы и набухшие вены, отрывисто выдает:

— Забирай.

— Что?

— Жизнь.

Я хочу его смерти. Сильно. Правда. Но еще сильнее я хочу, чтобы он жил. Хочу ощущать его дыхание рядом.

— Отпусти, — требую тихо.

И он отпускает.

Без слов. Без споров. Просто разжимает пальцы, позволяет ускользнуть, выскользнуть на волю. Вдохнуть наконец. Полной грудью.

Забавно.

Когда у него перекрыт кислород.

Я совсем не дышу.

Он замирает. Не совершает ни единого движения. Однако наблюдает за каждым моим шагом. Нависает будто коршун, накрывает тенью, темнотой. Держит под прицелом, не выпускает из поля зрения ни на миг.

А я шагаю несмело, и ощущение такое, точно едва касаюсь земли. Парю в уютной невесомости. Все вокруг кажется до ужаса сюрреалистичным.

Может, вся моя жизнь бесконечный кошмарный сон?

Я наклоняюсь, поднимаю кольцо.

Так предначертано.

Так тому и быть.

Так суждено.

Мактуб.

Дар.

Проклятье.

Гаснет мой свет.

Я ступаю в порочный круг. По доброй воле. Я черчу единственное слово на стылом пепле, что остался от поруганных надежд, и это слово — «вечность».

***

— У тебя крепкие кости, — заявляет Вальтер Валленберг.

Тем интереснее будет их ломать.

Я думаю об этом, но не озвучиваю вслух. Постепенно учусь молчать, ибо реальность не оставляет другого выбора. Приходится принимать правила игры.

— Это комплимент, — отвечаю я.

— Это факт, — хмыкает он.

Ребра до сих пор мучительно ноют, однако совсем необязательно сообщать обо всех подробностях барону. Пусть сохраняется интрига.

— А мой внук тебя на славу покрыл, — широко усмехается Валленберг. — Наверное, весь член себе ободрал. Я знаю, как бывает.

— Хватит, — зажимаю рот ладонью. — Меня сейчас вырвет.

Не шучу. Не преувеличиваю. Тошнота действительно подкатывает к горлу. Ощущения самые настоящие. Желудок скручивает спазм.

— Я говорил, надо действовать по уму, — продолжает ровным тоном. — Но вы, женщины, думаете совсем другим местом.

— А вы? — парирую гневно.

— А мы дурь из вас выколачиваем, — бросает холодно.

Краснею. Натягиваю одеяло выше, как будто это поможет защититься от пристального взора. Поджимаю колени к груди.

Неужели Элизабет и правда полюбила такого ублюдка?

Хотя — почему нет? Чем я лучше?

Опять риторические вопросы.

Готова поспорить, барон долго пытал свою жертву, сперва довел до безумия, а потом отвел под венец. Теперь внук действует в лучших традициях семьи. И пусть Элизабет не особо похожа на чокнутую, она написала то самое «Он любит тебя». Полнейший бред, жесткое издевательство. Вот и явный признак буйного помешательства.

— Молодец, — небрежно бросает Валленберг. — Ты своего добилась. На колени он пока не упал, зато обручальное кольцо вручил. Дожимай. Сейчас можно выбить из него все, что пожелаешь.

— Не все, — горько усмехаюсь.

— А чего ты хочешь?

Свободы. Хотя бы глоток.

Мой поводок ослаблен. Однако даже растерзанный в клочья разум четко осознает: это ненадолго. Все станет как прежде. И хуже. Безнадежно. Необратимо. Неминуемо.

Я обречена истечь кровью в остро заточенных когтях.

Фон Вейганд не подтвердил мою догадку, но и не опроверг. Трудно сказать, что страшнее: добраться до правды или теряться в сомнениях. Зверь контролировал себя до последнего. Зверь сорвался. Какая разница? Итог не меняется. Приговор насмерть.

Я выбираю между двумя сторонами ада. Нет. Я не выбираю вовсе.

Знаю, пожалею. Уже жалею.

Только промолчать не удается.

— Я хочу уйти, — признаюсь честно. — Хочу расстаться с ним навсегда.

— Ну, ты молода еще, — вкрадчиво замечает барон. — Куда тебе помирать?

Очередное подтверждение очевидного. Конечно, я могу уйти. Вперед ногами. На носилках. В морг.

— Я не выдержу, — роняю тихо.

Вроде и согласилась, приняла предложение, подняла кольцо и надела обратно по доброй воле, постаралась смириться, с честью принять неизбежное. Но нутро протестует, встает на дыбы, бунтует.

Меня тянет во мрак. Во тьму. К убийце. К чудовищу. К моему палачу.

Меня тянет на свет. Прочь отсюда. Бежать, не чувствуя ног. Рваться на волю. Выгрызать свободу любой ценой. Погибать, подыхать, загибаться в дичайших муках. Только не падать ниц, не сдаваться. Спастись.

Я разрываюсь.

Разбиваюсь.

— Выдержишь, — чеканит барон. — У тебя же мертвая хватка. Вон сколько заглотила. Даже рот треснул.

Последняя фраза добивает окончательно, оказывает эффект, подобный удару кнута, вынуждает подскочить на месте, дернуться и вжаться в спинку кровати.

Валленберга забавляет моя реакция.

Он хохочет. Абсолютно искренне. Наслаждается сложившейся ситуацией. Упивается моментом в полной мере. Смакует точно излюбленный десерт.

— А я бы оставил на тебе эти шрамы, — вдруг заключает без тени насмешки. — Пусть бы все знали, какой у меня огромный хрен.

— Ну и выражения у вас, — невольно кривлюсь. — Откуда только слов набрались.

— А что? — хмыкает. — Так не говорят?

— Говорят, — сглатываю ком в горле. — Но не люди благородных кровей.

Его цепкий взгляд скользит по моему телу, буквально впивается, пронизывает насквозь, точно луч рентгена. От этого человека ничего не скрыть. Он изучил мою медицинскую карту. Наверняка. Не раз и не два.

Проклятье. До чего же раздражает. Черт. Доводит до зубного скрежета. Барон ведет себя так, будто знает обо мне все гораздо лучше меня самой.

Самодовольный ублюдок. Под стать своему внуку.

— Назови любимую страну, — произносит небрежно, словно лишь поддерживает светскую беседу.

А в ледяных глазах отплясывают бесы.

И я вмиг напрягаюсь.

— Зачем? — едва выдыхаю.

— Если любимой нет, выбери ту, которая просто по вкусу.

— В чем смысл? — спрашиваю с подозрением. — Разве это важно?

— Полагаю, тебе следует ответственно подойти к данному вопросу, — отвечает медленно, намеренно растягивает слова. — Ты проведешь там несколько месяцев. А возможно, и лет. Посмотрим, насколько хорошо мне удастся спрятать тебя.

— Вы что… — осекаюсь. — Вы предлагаете сбежать?

— Ты попытаешься в любом случае, — заявляет спокойно. — И своей нелепой попыткой разъяришь Алекса. Тогда уж лучше я обо всем позабочусь, обеспечу успешный побег. Новое имя, новые документы. Я куплю тебе другую жизнь.

— Думаете, поведусь? — фыркаю. — Очередная подстава. Иначе, с чего бы вам помогать просто так?

— Решай, — невозмутимо пожимает плечами.

— Я не верю, — бросаю мрачно, практически выплевываю: — Не верю ни единому вашему слову.

— Я рад, — улыбается барон. — Наконец начинаешь понимать суть игры.

Гад пребывает в отличном расположении духа.

Впервые вижу его настолько довольным.

Это пугает до дрожи под кожей.

— В чем ваша выгода? — задаю прямой вопрос. 1345d3c

— Люблю помогать людям, — произносит елейно.

— И многих спасли? — интересуюсь иронично.

— Никто не жаловался, — парирует холодно.

— Никто не выжил, — роняю в тон ему.

Валленберг разворачивается и направляется к выходу, задерживается лишь на пороге, но не оборачивается, бросает через плечо:

— Даю день.

— А потом?

Захлопнутая дверь служит идеальным ответом.