Глава 14. Наказание

Так проходит два дня.

На третий день я, подходя к школе, вдруг вижу на парковке машину Бессонова, и у меня против воли начинает бешено колотиться сердце.

Но я отворачиваюсь и, стараясь быть спокойной, захожу в школу. На стенде висят изменения в расписании с тремя красными восклицательными знаками, из которых я понимаю, что первых двух уроков у нас сегодня не будет. Я могла бы уйти домой, но потом химия и биология, где мне надо быть.

Черт… И что делать все это время?

Можно было бы пойти в столовую, но там сто процентов сейчас тусуется весь наш класс, а находиться рядом с ними мне совсем не хочется. Наверняка и Бессонов где-то там…

Но про него лучше вообще не думать.

И тут вдруг ситуацию спасает физрук, который, насвистывая, спускается по лестнице со второго этажа.

– Блохина! – радостно восклицает он. – Долги когда будем сдавать?

– Здравствуйте. На шестом уроке? – неуверенно предполагаю я.

– Не будет у вас физры шестым уроком, – машет он рукой. – Отпускаю. Оценки я всем выставил уже, ты у меня одна с несданными нормативами болтаешься. Надо или сдать, или справку мне принести, что не можешь.

– Давайте сейчас сдам, – со вздохом предлагаю я.

Справку мне мама просто так не выдаст, потащит к врачам, так что это долгая песня. А мне сейчас все равно делать нечего.

– Давай, – соглашается физрук. – Переодевайся и приходи сразу на поле, я там буду с третьеклашками.

Я иду в пустую женскую раздевалку (малыши, наверное, у себя в кабинете переоделись, мы тоже так делали в их возрасте), надеваю штаны, футболку и кроссовки и плетусь на спортивную площадку.

Мелкие, похожие на цветной горох, дети прыгают в длину, но по факту больше балуются и барахтаются в песке, а физрук подзывает меня к себе.

– Так, Блохина, давай сейчас со мной стометровку, потом двести метров челночным бегом, а потом отдохнешь и два километра бахнешь. Я уже смотреть не буду, это так, на твою честность.

– Хорошо, – покорно киваю я и вдруг замечаю на том пятачке, где в прошлый раз парни играли в футбол, какого-то человека со строительной рулеткой. – Ой, а кто там ходит?

– Где? – физрук оборачивается и тут же расплывается в довольной улыбке. – А, так это же нам будут делать футбольное поле. С искусственной травой! Разметкой! И нормальными воротами! Все как полагается.

– Наша команда выиграла, получается? – недоверчиво переспрашиваю я.

Я ведь думала, что Бессонов не успел на те соревнования, а без него они вряд ли справились бы, но, может, я чего-то не понимаю?

– Нееее, не выиграли, – машет рукой физрук. – Четвёртое место заняли или пятое.

– Откуда тогда площадка?

– Спонсорский дар, – довольно говорит физрук. – Должны за лето все смонтировать, а с сентября, может быть, даже секцию по футболу у нас откроем. С таким-то покрытием, почему бы и нет?

– Понятно, – бормочу я, смутно догадываясь, кто же этот загадочный спонсор.

Но никак это не комментирую.

И сто, и двести метров я пробегаю достаточно легко, а вот два километра даются мне непросто. Примерно на середине дистанции начинает напоминать о себе ушибленная коленка, а еще сегодня на редкость жарко, солнце палит как ненормальное, и когда я доползаю до конца последнего круга, то футболку и штаны можно просто выжимать.

– Я всё, – говорю я, еле ворочая языком.

– Молодец, Блохина, – хвалит меня физрук и делает себе какую-то пометку в тетради. – Потом журнал возьму и нормально отмечу. Но ты не переживай: у меня оценки не пропадают. Ну всё, прощаемся? Увидимся уже на выпускном. Хорошо тебе написать экзамены.

– Спасибо, – без особой радости говорю я.

Честно говоря, я не уверена, что пойду на выпускной, несмотря на то, что уже сдала на него деньги.

На гудящих от усталости ногах я иду обратно в школу, захожу во все еще пустующую женскую раздевалку и с облегчением сдираю с себя потные вещи.

И вот как теперь идти на остальные уроки?

Мой взгляд падает на дверь душа, которым обычно никто не пользуется. Интересно, он вообще рабочий?

Я заглядываю туда и проверяю воду. Включается. И даже тёплая. Места там, конечно, нет, и даже одежду некуда повесить (всего один крохотный крючок), но её можно оставить тут на скамеечке, быстренько ополоснуться и выйти. А вытереться футболкой, например.

Поколебавшись, я раздеваюсь почти догола. Трусы всё-таки снимать не рискую – а вдруг кто зайдёт? – и проскальзываю в душ. Там уже раздеваюсь до конца, вешаю трусики и футболку на небольшой крючок, надеясь, что они не сильно промокнут, и включаю самый небольшой напор воды.

С удовольствием ополаскиваюсь, смывая с себя пот и пыль спортивной площадки, и вдруг сквозь шум воды слышу какой-то шорох в раздевалке.

Пришли девчонки из других классов?

Черт. Неловко будет выйти к ним почти в голом виде. Я выключаю воду, кое-как обтираюсь своей футболкой, которая тут же превращается в мокрую тряпку, надеваю трусики и, прикрывая грудь руками, выхожу в раздевалку.

И застываю. Зажмуриваюсь, снова открываю глаза, но картина не меняется.

В раздевалке нет моих вещей. Все скамейки, все крючки абсолютно пустые.

Меня захлестывает паникой.

Где моя сумка? Обувь? Одежда? Ничего не осталось, кроме трусов и насквозь мокрой футболки. Даже если я её сейчас на себя надену, это все равно будет выглядеть ужасно, на мне ведь даже лифчика нет!

Если это чья-то шутка, то это очень злая шутка. Кто мог…

Я вдруг замираю. Во-первых, потому что внезапно понимаю, кто мог такое сделать. А во-вторых, потому что слышу голоса в коридоре. Знакомые голоса! Смех Коломазова, хихиканье Рогова и возбуждённый басок Уточкина, которой почти кричит:

– Бес! Скорее! Иди сюда! Ты даже не представляешь, что мы тебе щас покажем!

Бессонов…

Там Бессонов! Он же сейчас зайдет и увидит меня…

Меня охватывает такой ужас, что я тупо замираю посреди раздевалки, все ещё прижимая к себе мокрую футболку. Наверное, если бы я могла сейчас разумно оценивать ситуацию, я бы рванула в душ, закрылась там на этот хлипкий крючок и не вышла бы оттуда больше никогда. Просто никогда в жизни.

Но всё моё тело сковывает оцепенением, и я в буквальном смысле слова не могу сделать ни шага. По щекам льются слёзы, а внутри все сжимается от унижения и позора. От жуткого позора, который через несколько секунд станет ещё сильнее. И после этого мне останется только умереть.

– Ну и что там? – раздается совсем близко ленивый, тягучий голос Бессонова. – Девки голые? Парни, вам сколько лет? Вы серьёзно думаете меня этим удивить? Да мне достаточно только свистнуть, и передо мной любая разденется.

– Нееее… – противно хихикает Уточкин, и ему вторит смех кого-то из пацанов. – Там реально сюрприз. Тебе понравится!

– Сомневаюсь, – холодно отрезает Бессонов. – Я за девчонками не подглядываю. Скорее это они за мной. Давайте, пацаны, эти развлечения без меня как-нибудь.

– Да нет, Бес! – отчаянно вскрикивает Коломазов. – Не уходи! Ты глянь только, знаешь там кто? Там же Блошка!

И тут я слышу самый жуткий звук в моей жизни.

Звук открывающейся двери.

В длинное, растянутое во времени мгновение я успеваю увидеть растерянное лицо Бессонова и его пронзительные черные глаза. Больше никого не вижу. Только его. Видимо, все остальные стоят за его спиной.

А потом происходит неожиданное. Не открывшись до конца, дверь резко захлопывается. А потом за ней внезапно раздаются звуки ударов. Один, другой, третий… Им вторит тихое, будто бы от боли, скуление.

– Где её одежда? – хриплым от ярости голосом спрашивает Бессонов. – Где?!

И снова удар, как будто кого-то швыряют в стену.

– Там… Мы думали… Бес, ты че? Это же она нас всех…

Ещё один удар.

– Мой нос… Черт, мой нос!

– Быстро пошли и принесли сюда все, что у неё забрали, – чеканит Бессонов. – Все вещи. Десять минут вам на это. И мне похрен, где вы будете их сейчас брать. Если ещё раз хоть один из вас к ней полезет…

– Но ты же сам ее чмырил!

– Мне можно. Вам, ублюдкам, нет. В следующий раз я вам не только нос, я вам все кости переломаю. И мне за это ничего не будет. Ясно?

– Да…

Я слышу торопливые шаги, и внутри меня словно перещёлкивается какой-то рычаг. Тело отмирает. У меня нет ни сил, ни мыслей, я даже не могу понять, что Бессонов за меня заступается. Я просто знаю, что надо бежать. И торопливо бегу – в душ. Забиваюсь там в угол, не включая света, сворачиваюсь в комочек и сижу. Горячие слёзы капают на голые коленки.

За что, за что, за что, за что?..

Дверь снова скрипит. Кто-то заходит в раздевалку.

– Саша… – слышу я хриплый голос Бессонова. – Саш, это я! Не бойся.

Я беззвучно давлюсь рыданиями.

Слышу странный шорох, как будто кто-то снимает с себя одежду.

– Саш. – Его голос ещё ближе. – Открой дверь и протяни руку. Я дам тебе свою футболку. Она плотная и длинная. Тебе как платье будет.

Плотная…длинная…

Я могу ему верить?

– Они сюда не зайдут, – почти шепчет Бессонов. Его низкий, какой-то отчаянный шепот раздается совсем близко, сразу за дверью. – Обещаю. Никто не зайдет. Давай, Саш. Открой дверь.

И я почему-то встаю и чуть толкаю от себя дверь душевой. Она была не заперта – я ее, оказывается, не закрыла, но Бессонов все равно не зашел ко мне в душ. Хотя, получается, мог.

Значит, ему можно верить?

В дверную щель пробивается немного света, и я, поколебавшись, доверчиво просовываю через нее ладонь. В нее тут же опускается теплая плотная ткань. Убираю руку с добычей обратно и прямо так, не включая света, на ощупь натягиваю на себя чужую футболку. Свою – мокрую, холодную – я брезгливо отшвыриваю куда-то в сторону.

Меня окутывает терпкий мужской запах. Футболка пахнет Бессоновым – пряным парфюмом, солоноватым потом, а еще немного землей и травой. Запах такой же, как в тот раз, когда он нес меня на руках, а я к нему прижималась. И это странным образом успокаивает.

– Закрой глаза, пожалуйста, – сорванным от слез голосом хриплю я. – Я сейчас выйду.

– Закрыл, – через паузу отзывается Бессонов.

Я делаю глубокий вдох и выхожу из душевой.

На свету ситуация обретает пугающую реальность, и я вдруг осознаю, что это все правда: у меня украли одежду, Бессонов видел меня почти голой, и сейчас я стою напротив него, одетая только в трусы и его футболку.

Футболка, кстати, и правда длинная – мне почти до колен. И ткань черная, не просвечивающая, с логотипом какого-то футбольного клуба на груди. Скрывает все, что нужно.

Бессонов стоит, нахмурившись. Его широкая смуглая грудь вызывающе обнажена, но веки плотно сомкнуты, и от этого известный футболист, наглец и выскочка кажется неожиданно беззащитным. Словно тоже доверяет мне.

– Можешь открывать, – ломко говорю я.

Длинные густые ресницы распахиваются, и на меня в упор смотрят пугающие черные глаза.

Бессонов ничего не говорит. Я тоже молчу.

За дверью раздаются шаги.

– Сейчас приду, – бросает Бессонов и выходит в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

– Мы… мы только сумку принесли, потому что она в коридоре была, – блеет кто-то, кажется, Коломазов.

– А одежда в мусорке, – скулит Уточкин. – Ее уже мусором закидали, она там где-то в баке, на дне…

– За такое в спорте вас бы до кровавых соплей избили, – холодно цедит Бессонов. – И руки бы в жизни не подали. Наказание будет позже. Компенсируете ей каждую нитку. И я от себя еще вам добавлю. А сейчас потерялись нахрен.

Когда звук торопливых шагов стихает, он возвращается ко мне в раздевалку.

– Вот твоя сумка. Одежды и обуви нет. Понесу тебя на руках, – ставит меня перед фактом Бессонов.

Я мотаю головой.

– Почему?

– Все увидят…будут говорить… не хочу!

Он делает глубокий вдох и трет лоб сбитыми до крови костяшками пальцев.

– Так. Иди в душ, закройся там, я схожу в машину и вернусь. У меня там куртка есть с капюшоном. Укроешься, лицо спрячешь, никто не поймет, что это ты. Окей?

Я робко киваю.

– Сумку я твою заберу, сразу кину в машину.

Когда Бессонов уходит, мне вдруг кажется, что это все еще часть той злой шутки. Что сейчас кто-нибудь ворвется с телефонами, начнет меня снимать, тыкать пальцем, мерзко ржать, но как ни странно, ничего такого не происходит.

И Бессонов возвращается, как и обещал. На нем новая светлая футболка, тоже, наверное, взял из машины.

Словно маленькую, он укутывает меня в свою необъятную куртку, а перед тем, как поднять на руки, смотрит мне в глаза.

– Я их потом убью, Блошка, – спокойно говорит он. – Обещаю.

– Не надо, – бормочу я и, пока Бессонов несет меня через всю школу, я прячу на его груди свое лицо, как будто это самое безопасное место в мире.