Глава 15. Реальный мир

Бессонов осторожно сгружает меня на заднее сидение своей машины, и я тут же забиваюсь куда-то в угол, поджав под себя босые ноги. Вижу рядом свою сумку и на всякий случай подгребаю ее к себе поближе, сжав ремень в руке.

Бессонов хмурится.

– Домой тебя отвезти? Или…

– Домой, – почти беззвучно отвечаю я.

– Хочешь, может, вперед сесть?

– Не хочу.

Он медлит, разглядывая меня, потом кивает и садится вперед. И едва эти чёрные глаза перестают меня прожигать непонятным, пробирающим до костей взглядом, мое горло словно разжимается, и я начинаю захлёбываться словами, которые льются из меня потоком:

– Я не виновата! Я никого не сдавала! Там просто пришла комиссия на урок… и я была одна, и мы пошли к директору, а потом список… Я не успела! Они меня не отпустили! А когда я пришла, ты уже уехал! Ты ведь тоже потом ко мне даже не подошел! Думал, я соврала, да? А я правда не успела! И не сдала тебя, хотя они спрашивали! И декан эта про тебя говорила…

Бессонов молчит, с силой сжимая руки на руле.

– Не веришь? – Я горько смеюсь. – Ну да. Никто мне не верит.

– Я верю, – с силой говорит он.

Мне на мгновение становится легче, но потом грудь снова как будто тисками сжимает. И опять хочется плакать.

Я сжимаю зубами нижнюю губу до тех пор, пока не чувствую во рту соленый привкус крови, потом осторожно зализываю ранку и тихо говорю:

– Веришь или не веришь… Это уже неважно. Совсем неважно. Ты все равно уже все испортил.

– Я? – Пользуясь тем, что мы стоим на перекрестке, Бессонов поворачивает ко мне голову. Взгляд у него удивленный. – В смысле?

– Все было хорошо, пока ты не приехал, – упрямо говорю я. – У нас был хороший класс, у меня были подруги, все ко мне хорошо относились, я им тоже всегда помогала, все для них делала. А потом пришел ты, и все сломалось…

– Я тут не при чем, Блошка, – резко перебивает меня Бессонов. – Или хочешь сказать, это я твои шмотки в мусорный бак бросил?

– Не ты. – Я смотрю в окно. Почему-то мы едем к моему дому по длинной дороге, в объезд, но я не протестую. – Одежду у меня и правда забрал не ты, но ты первый начал надо мной издеваться. И остальные решили, что им тоже можно. Начали подражать тебе.

Бессонов вдруг так резко выворачивает руль, буквально швыряя машину в сторону, на обочину, что я чуть не бьюсь головой об стекло. Тормозит, врубает аварийку, а потом яростно ко мне оборачивается.

– Ты меня приравниваешь к этим тупым ублюдкам?

Я теряюсь.

Его глаза полыхают так, что страшно смотреть, челюсть сжата до желваков, а я даже не понимаю, что именно его так разозлило.

– Ты помог мне, – очень осторожно говорю я. – И я… Спасибо. Но если бы ты не сорвал класс без предупреждения с итогового урока, то всего этого вообще бы не было, и не пришлось бы…

Я вдруг вспоминаю жуткие удары, которые я слышала из коридора, и тошнота внезапно подкатывает к горлу.

– Ты правда сломал кому-то из них нос? – шепотом спрашиваю я.

– А ты что, собралась защищать их? – Темные глаза недобро прищуриваются.

– Нет. Просто… у тебя же, наверное, могут быть проблемы из-за этого.

– Переживаешь за меня, Блошка? – невесело усмехается Бессонов. – С чего бы? По твоим словам, я просто исчадие ада. И всю жизнь тебе нахрен испортил, и всех твоих ангелочков одноклассников на темную сторону перетащил. До меня-то они добренькие были, а потом как меня увидели, так капец какими злыми стали. Так?

– Нет, но…

– Люди, – перебивает он меня, – в большинстве своем неблагодарные мрази, которые любят жить за чужой счет. И твой прекрасный класс целиком состоит из таких. И знаешь что, – вот сюрприз! – не я их такими сделал, они изначально были гнилыми. Сначала ехали на твоей шее, потом попытались залезть на мою. Так это и работает. Добро пожаловать в реальный мир, Блошка!

– Нет! – зачем-то протестую я. – Нет, это не так! Не все они такие…

– Не все, – подтверждает Бессонов. Его рука вдруг тянется к моему лицу и неожиданно ласково заправляет прядь волос мне за ухо. – Ты отличаешься. Первый раз в жизни вижу такую упертую идеалистку и непроходимо наивную дурочку.

Слова обидные, но звучат они почему-то так нежно, будто Бессонов меня хвалит.

– Тебе случаем не пять лет? – вдруг со смешком спрашивает он.

– Нет, – послушно отвечаю я. – Восемнадцать.

– Странно. А веришь в людей так, как будто тебе пять.

Его пальцы гладят мое ухо, переходят на щеку, потом касаются губ, и я вздрагиваю.

Между нами словно проскакивает заряд статического электричества, и кожа губ становится такой болезненно чувствительной, что я отстраняюсь от руки Бессонова.

Иначе… Иначе может что-то случиться.

– Ладно, – неожиданно хриплым и низким голосом говорит он и отворачивается. – Это… Потом. Я обещал отвезти тебя домой. Поехали.

Он разворачивается, едет в другую сторону, и у моего двора мы оказываемся меньше, чем за минуту.

– На руках до квартиры тебя донесу, – говорит Бессонов, заглушает мотор, и тут до меня доходит.

Мама же сегодня в ночную смену, а значит, уйдет только вечером.

Сейчас она наверняка в квартире.

И ее реакцию на то, что меня домой занесет на руках сын ее начальницы, сложно предсказать. К тому же я буду босиком, почти голая – в одной только мужской футболке, едва доходящей мне до колен.

«Бессонов…» – хочу сказать я, но вместо этого у меня вырывается:

– Макс!

– Что?

– Мне нельзя сейчас домой.

– Поехали ко мне, – тут же откликается он с неожиданным энтузиазмом.

– Это не решит проблемы, – с отчаянием говорю я, глядя на свои голые коленки, торчащие из-под его черной футболки.

– А в чем у нас проблема, Блошка?

Я кусаю губы.

– Мне очень сильно попадет от мамы, если я приду домой в таком виде.

– За что? – хмурится Бессонов. – Ты типа пострадавшая сторона, не? Разве она не должна тебя ну… пожалеть?

– Ты не знаешь мою маму, – горько усмехаюсь я. – Виноватой в ста процентах случаев окажусь я.

– В чем виноватой? – агрессивно спрашивает он. – В том, что твои одноклассники дебилы конченые?

– Мама скажет, что надо было быть внимательнее, что надо было лучше смотреть за своими вещами, что надо было позвонить ей, а не… а не идти в таком виде по школе и по городу…

«А еще не надо было общаться с тобой и тем более ни в коем случае нельзя было надевать на себя твою футболку, – мысленно добавляю я. – Мама точно скажет, что так поступают только девушки легкого поведения».

– Что, твоя мать из тех, кто точно знает, как надо жить, да? – вдруг как-то очень понимающе ухмыляется Бессонов. – Знакомо.

– Нет, она нормальная, – почему-то чувствую я потребность защитить свою маму. – Просто она… ну…

– Просто жрет мозг чайной ложкой, ага. А так нормальная.

Я неловко усмехаюсь. Сказать, что это правда, вроде как некрасиво, но сравнение и правда очень похожее.

– Я офигеть, как счастлив был, когда уехал отсюда, – вдруг сообщает Бессонов. – У нас были в спортивном интернате пацаны, кто плакал, по родителям скучал – ну что ты хочешь, нам тогда по десять-двенадцать лет было. А я кайфовал без матери. Без ее указаний прям дышать легче стало. Тренеры тоже, конечно, прессуют, но не так. А она… Прикинь, мы с ней как-то поругались, и мать целую неделю меня на футбольные тренировки не отпускала. Говорила: извинишься передо мной, тогда пойдешь.

– Ого, – не удерживаюсь я.

Меня удивляют сразу две вещи: и внезапная откровенность Бессонова, и то, как похожи, оказывается, наши мамы.

Может, все, кто работает в медицине, дома такие командиры?

Ситуация с «не пускать» вообще до боли узнаваемая. Было у нас так с мамой, когда я получила четверку с минусом за контрольную и меня за это не пустили на день рождения к подружке.

– А тебе сколько тогда было? – тихо спрашиваю я у Бессонова.

– Не помню, – пожимает он плечами. – Лет семь-восемь, типа того.

– Обидно было, наверное.

– Я уже даже рюкзак собрал, чтобы из дома уйти, прикинь? – хмыкает Бессонов. – Еды туда всякой напихал и форму футбольную.

– А потом? Все-таки извинился?

– Неа, – ухмыляется он. – Тренер матери позвонил и сказал, что или я приду на тренировку, или меня выгонят из команды. А я был способный, меня уже во все матчи ставили, и мать очень гордилась этим. Короче, пришлось ей сдаться.

Я вдруг испытываю острую зависть к характеру Бессонова. Кажется, у него мама еще похлеще моей (еще бы! главврач!), но у него даже в детстве хватало сил ей противостоять. А у меня…

С другой стороны, мне, наверное, нет особого смысла ругаться с мамой, потому что она, несмотря на свою строгость, всегда хотела для меня только хорошего.

Она выбила для меня целевое направление на медицинский, следила за моей учебой, помогала мне с дисциплиной… Это ведь хорошо, правда?

– Так что, Блошка, – вдруг резко меняет тему Бессонов и выруливает из моего двора обратно на дорогу, – какой у нас план? Тебе надо где-то переждать, пока мать на работу не свалит?

– Мама уйдет поздно, – качаю я головой. – И мне надо прийти домой раньше, иначе будет много вопросов.

– У тебя прям тюрьма строгого режима, – хмыкает он.

– А у тебя разве нет? – с вызовом отвечаю я.

Он ведь сам сказал, что у него мама тоже очень суровая.

– Уже нет, – презрительно фыркает Бессонов. – Как только я подписал первый контракт с шестью нулями, мать мне уже ничего не предъявляет. Ну и попробовала бы она, ага.

– Хорошо тебе, – вздыхаю я.

– Не жалуюсь, – скалится он, а потом вдруг резко тормозит. – Все. Вылезай. Приехали.

Я бросаю взгляд в окно и вижу, что мы стоим на парковке у торгового центра.

– А зачем мы тут?

– Купишь себе шмотки типа тех, что у тебя сперли, – небрежно бросает Бессонов. – Вряд ли твоя мать будет особо приглядываться.

– У меня нет денег, – мотаю я головой.

– У меня есть.

– Я не могу брать у тебя деньги!

Бессонов как будто не слышит: спокойно выходит из машины, открывает заднюю дверь и смотрит на меня оценивающим взглядом, от которого я очень остро чувствую, что под футболкой у меня нет ничего, кроме тонких трусиков.

– Расслабься, Блошка, – советует он лениво. – Считай, что это финансовая компенсация. Я все равно потом это бабло стрясу с твоих одноклассников. Пусть платят, раз башкой думать не научились.

– Ну я не зна… ай, куда ты меня тащишь! – взвизгиваю я, потому что он сгребает меня в охапку.

– Ты слишком долго думаешь, – сообщает Бессонов и без малейших усилий несет меня к торговому центру, а там заносит в ближайший обувной и опускает на скамейку.

Через десять минут у меня на ногах уже новые сандалии, а потом в магазине одежды я выбираю самую дешевую темную юбку и белую рубашку, очень похожую на ту, в которой была сегодня.

Если быстро проскочить через коридор в свою комнату, мама точно ничего не заметит.

Бессонов поворачивает голову в мою сторону, когда я выхожу из примерочной. Оценивающе смотрит и недовольно кривит губы.

– Что-то не так? – неуверенно спрашиваю я, одергивая новую юбку.

Бессонов неторопливо подходит почти вплотную ко мне, наклоняется, и мое ухо обжигает его развязный, жаркий шепот:

– В моей футболке ты смотрелась намного лучше. А сейчас на тебе тоже нет лифчика, да, Блошка?