Глава 17. Наступление

Сегодня предпоследний школьный день. Надо выдержать сегодня и завтра, а потом уже будут только консультации и экзамены. Я стою перед зеркалом, рассматриваю свое бледное отражение и вижу, как дергается нижнее веко на правом глазу. И руки подрагивают так, что аж противно.

– Никто мне ничего плохого не сделает, – вслух говорю я. – Бояться нечего.

Но все равно страшно.

Страшно, что засмеют, что будут шептаться за спиной, страшно, что эти идиоты все же успели сделать вчера какие-то фото…

На мгновение мне вдруг хочется позвонить Бессонову и попросить его пойти в школу вместе со мной. У меня ведь даже его телефон теперь есть – он с него вчера вечером прислал мне сообщение «Спокойной ночи, Блошка». Интересно, кто ему сказал мой номер? Кто-то из одноклассников?

Я вздыхаю.

Понятное дело, что писать и тем более звонить ему я не буду. Но было бы и правда проще, если бы он был в школе рядом со мной. Хотя, кто сказал, что Бессонов станет меня защищать? Может, наоборот теперь будет издеваться, раз я ему отказала?

Я собираюсь с духом, в десятый раз поправляю рубашку (кстати, мама и правда вчера ничего не заметила, когда я пришла в купленных Бессоновым вещах, она ужин готовила и даже не посмотрела на меня), а потом беру сумку и выхожу из дома.

Чем ближе я подхожу к школе, тем тяжелее у меня на душе. Последние шаги вообще ощущаются такими неподъёмными, как будто у меня гири висят на ногах. Но тем не менее я, стиснув зубы, поднимаюсь по знакомому крыльцу и иду к кабинету математики.

Когда я захожу в класс, меня встречает привычная тишина. Вернее, тишины нет – все друг с другом разговаривают – но на меня никто не обращает внимания, словно я пустое место. За исключением, пожалуй, Коломазова и Рогова.

Они смотрят на меня с плохо скрываемым ужасом.

У Коломазова синяк под глазом, огромный, на пол-лица, у Рогова разбита губа и вообще вид помятый. Уточкина я совсем в классе не вижу. Интересно, это ему Бессонов вчера нос сломал?

Похоже, они никому ничего не сказали про свое вчерашнее приключение. Ну и хорошо. Меня это полностью устраивает.

И, кажется, я зря боялась: они сами боятся меня куда больше.

С огромным облегчением я сажусь за свою пустую парту, и вдруг ко мне, поколебавшись, подсаживается Аля.

– Привет, – робко говорит она.

– Привет, – нейтрально отзываюсь я. – Тебе же сказали со мной не общаться. Разве ты не переживаешь, что о тебе остальные подумают?

– Мне неважно, – говорит Аля, и мне становится так радостно, что хочется улыбаться, но тут она практично добавляет: – Мы ведь все равно последние два дня учимся.

Моя радость сразу меркнет.

Ну да, теперь-то ей уже не страшно противостоять мнению класса. А где же эта смелость была неделю назад?

– Ты же не против, что я с тобой буду сидеть? – осторожно уточняет Аля, видимо, увидев выражение моего лица.

– Не против, – вздыхаю я.

Я даже за. Очень надоело быть в одиночестве, так хоть поговорить будет с кем.

На Алю осуждающе косятся, но никто ей ничего не говорит. Аля – очень мелкая сошка в иерархии нашего класса, всем даже связываться с ней лень. Кроме Насти.

Как только она заходит в кабинет во всем своем великолепии и видит нас, как тут же выдает:

– А я смотрю, кому-то нравятся предательницы и стукачки, да, Аля?

Но Аля только молча опускает взгляд и ничего не говорит.

Настя презрительно фыркает и садится на свое место. Конфликт угасает, даже толком не начавшись.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Коломазова с Роговым, у них снова на лицах вспыхивает ужас, и я ощущаю мстительную радость. Хоть какое-то возмездие за то, что я вчера пережила.

Заходит математичка, здоровается, оглядывает нас, и тут ее брови взлетают высоко наверх, к линии волос.

– А что это у нас тут за раненые на последней парте?

– Упал, – говорит Рогов.

– Подрался, – одновременно с ним отвечает Коломазов.

– Они за девчонку дрались! – кричит кто-то.

Значит, вот какую легенду они выдали классу?

– Вы и так у меня не особо умные, – саркастично говорит математичка. – А теперь еще пытаетесь последние мозги друг из друга выбить! Поберегите головы хотя бы до ЕГЭ.

Класс сдержанно смеется.

– Так, ладно, – продолжает она деловым тоном. – По нашим планам: оценки я уже выставила четвертные, поэтому сегодня займемся базовыми заданиями из ЕГЭ. Их должны на экзамене сделать все. ВСЕ! Вы поняли меня?

Начинается урок, кто-то решает у доски, кто-то в тетради, и тут вдруг без всякого стука распахивается дверь, и в кабинет вплывает Бессонов. Вернее, вначале появляется огромный букет белых роз – реально огромный! – а только потом заходит сам Бессонов.

Девчонки ахают при виде цветов, и даже суровая математичка изумленно замирает.

– Простите за опоздание, – с усмешкой говорит Бессонов. – Долго не мог найти самые красивые розы.

– Ничего страшного, – кокетливо улыбается учительница, которая, кажется, решила, что этот букет для нее в честь окончания учебного года. – Это не очень уважительный повод, но я…

Она замолкает, потому что Бессонов бесцеремонно проходит мимо нее и кладет цветы на парту, где сидим мы с Алей.

По классу проносится удивленный вздох.

Букет занимает всю парту. Он красивый и пугающе огромный! Я таких роз в жизни не видела! Крупные цветочные головки, нежные белые лепестки, а запах такой дурманяще сладкий, что им сразу наполняется весь класс.

Сидящая рядом со мной Аля медленно заливается краской.

– Это… – шепчет она. – Это…

Но Бессонов на нее даже не смотрит, взгляд его насмешливых темных глаз прикован ко мне.

– С добрым утром, Блошка, – говорит он. – Надеюсь, ты любишь розы.

А вот теперь краснею я. Так, что аж щеки печёт.

Он с ума сошел? Вот так, при всех…

И опять с этим дурацким прозвищем! Издевается надо мной, да?

– Бес, это же шутка, да? – вдруг с вызовом спрашивает Настя, и от того, что эти слова произнесены в оглушительной тишине, они вдруг звучат очень громко.

Я вздрагиваю, а вот остальные, кажется, сразу же облегчённо выдыхают, потому что шутка – это вполне логичное объяснение. Это им понятно.

– Классный пранк! – радостно кричит кто-то из пацанов. – Оборжаться вообще!

Но Бессонов вдруг рявкает на него:

– Рот свой тупой закрыл.

Опять повисает растерянная тишина, а Бессонов спокойно мне говорит:

– Не обращай на этих придурков внимания, Блошка.

Блошка! Опять это унизительное прозвище!

Внутри меня вспыхивает злость, и она вдруг дает мне силы преодолеть неловкость и смущение.

– Я не Блошка, – чеканю я, глядя в его бессовестную рожу. – У меня есть имя. И розы я не люблю. Ясно тебе?

– Ясно, Саш, – тянет Бессонов, выглядя при этом почему-то очень довольным. – А что любишь?

И тут наконец вступает математичка.

– Молодые люди! – говорит она с возмущением. – Я вам тут не мешаю?

– Не особо, – нагло откликается Бессонов.

– А вот вы мне – да! Блохина, или выйди из класса и дай всем поработать, или успокойся уже.

Ну да, конечно же, наругать нужно меня, а не его! Как будто именно я тут главный возмутитель спокойствия!

– И цветы свои уберите! – скандальным голосом продолжает учительница.

– Это не мои, – тот же открещиваюсь я.

– Твои, – ухмыляется Бессонов.

– Я же сказала, что мне не нравятся розы!

– Ну так выкинь, – пожимает он плечами, а потом ослепительно улыбается и идёт за последнюю парту.

Рогов и Коломазов теперь оказываются рядом с Бессоновым. Судя по их лицам, они мечтают раствориться и просочиться через линолеум, а еще лучше выпрыгнуть из окна. Но мне на них, если честно, плевать.

А вот что делать с этим дурацким букетом? Пока он тут лежит, я даже тетрадку не могу достать.

– Простите, Анна Геннадьевна, у вас есть ваза? – тихо спрашиваю я.

Она сверлит меня неприязненным взглядом, но потом высокомерно сообщает:

– Там в шкафу посмотри. Класс, успокоились и глаза все на меня! У вас ЕГЭ на носу, а вы мне тут всякие бразильские сериалы устраиваете. Махеева, к доске, решаем сто восемьдесят девятую страницу.

Пока Маринка, косо поглядывая на меня, выползает к доске, я иду к шкафу, нахожу там самую высокую и широкую вазу и сгружаю туда цветы. Пока без воды. Просто, чтобы они не мешали и не перекрывали собой все пространство нашей парты.

Кстати, вопреки ожиданиям, розы оказываются совершенно не колючими, все шипы с них заботливо срезаны. Кажется, Бессонов действительно думал обо мне, когда выбирал этот букет.

Но какой же он придурок, честное слово!

Оставив розы стоять в углу класса, я сажусь обратно за свою парту. И нет, я не обращаю внимания на ленивый взгляд Бессонова, которым он провожает меня, словно хищник свою жертву.

– Саша, – шепчет мне Аля с круглыми от изумления глазами. – Саша, это что было?

– Ничего, забей, – грубовато отвечаю я.

– А вы что, с ним…

– Нет, конечно. Тебе же сказали: просто шутка.

– Ну ладно, – неуверенно бормочет Аля и начинает переписывать решение с доски.

Я пытаюсь решить пример сама, но очень быстро понимаю, что сегодня не мой день. Концентрация теряется, уравнение плывет перед глазами, а все мысли только об этом чёртовом футболисте. Вот делать ему было нечего, надо было, блин, устроить перед всеми это представление!

Надеюсь, он больше ничего не выкинет.

Но когда звенит звонок и все подрываются со своих мест, вдруг встаёт Бессонов и командует:

– Никто никуда не идёт.

Класс послушно замирает.

– Ничего себе заявление, молодой человек, – раздраженно закатывает глаза математичка. Кажется, она ещё не простила Бессонову то, что эти цветы предназначались не ей. – У меня вообще-то есть дела. Не говоря уже о том, что вы мне точно не можете указывать.

– Вы тут и не нужны, можете идти, – царственно кивает Бессонов. – А все остальные пусть останутся.

– Зачем? – хмурится учительница.

– У нас классный час, кое-что обсудить надо, – широко улыбается он, вот только в глазах у него сверкает что-то недоброе.

– Ужасные манеры, просто ужасные, – бормочет вполголоса математичка, но, видимо, не осмеливается вступить с ним в открытую конфронтацию.

Она подхватывает журнал и выходит из кабинета, демонстративно громко хлопая дверью.

В кабинете остается только наш класс.

И что-то мне это совсем не нравится.

– Бес, что происходит? – спрашивает Настя, бросив на меня злющий взгляд.

– Классный час, я же сказал, – невозмутимо говорит он.

– Серьёзно, что ли? – фыркает Потапов.

– А что, похоже, что я ржу? – оскаливается Бессонов, и больше желающих выражать свое мнение не находится.

– Ну так, может, будем тогда начинать, – робко говорит Ева. – Нам ещё на физику потом…

– Сейчас кое-кого дождёмся и начнём, – отвечает Бессонов.

Тут, словно подтверждая его слова, распахивается дверь и в кабинет робко заходит Уточкин. С огромной марлевой нашлепкой на носу и круглыми перепуганными глазами.

– Ну вот теперь все в сборе, можно и начинать, – безмятежно говорит Бессонов. – Тут несколько человек подготовили выступление. Давайте глянем. А то они ведь старались.

Уточкин остается стоять у доски, опустив взгляд в пол, к нему медленно, будто на казнь, выходят Рогов и Коломазов, и я не выдерживаю.

Кажется, я примерно понимаю, что сейчас будет.

– Макс, не надо, – отчаянно выдыхаю я, глядя в холодное безжалостное лицо Бессонова, но он мотает головой.

– Надо.