Глава 18. Ромашки

Все трое участников жестокого розыгрыша как по команде поворачиваются в мою сторону, опускаются на колени, а потом вразнобой бормочут:

– Прости… Прости нас. Мы так больше не будем.

– Громче, – приказывает Бессонов. – И неясно, у кого вы прощения просите.

– Саша… Прости, пожалуйста.

Мне хочется убежать отсюда, спрятаться, закрыть глаза, чтобы ничего этого не видеть. Унижаются они, а неловко почему-то мне.

Боже, я чувствую себя ужасно. Просто отвратительно.

– Хватит, – громко говорю я, потому что невозможно это больше выносить. – Встаньте уже.

– Можно? – робко спрашивает Уточкин у Бессонова.

И тот пренебрежительно кивает:

– Можете валить.

И все трое тут же подскакивают и выбегают из класса. Остальные следят за этим цирком с раскрытыми ртами.

– Это что было вообще? – выдыхает Маринка с ужасом.

– Справедливое наказание, – холодно отвечает Бессонов. – Слишком мягкое, как по мне.

– Это ты их… отделал? – опасливо уточняет Потапов.

Губы Бессонова складываются в короткую ухмылку, которая говорит гораздо больше, чем прямой ответ.

– Но за что? – удивленно спрашивает кто-то.

– Они обидели Блошку, – хмуро говорит Бессонов. – И получили за это.

От его слов на меня нападает какой-то ступор. Одна моя часть чувствует радость от того, что нашелся тот, кто за меня при всех заступился, а другая сгорает от невыносимого стыда из-за дебильного представления, которое Бессонов тут устроил.

Я хочу что-то сказать, но не могу. Язык словно прилип к небу.

Зато есть что сказать Насте, которая буквально кипит от возмущения:

– Бес, ты с ума сошел? Она же предательница!

– Да? – он поворачивается к Насте и смеряет ее холодным взглядом, под которым моя бывшая подруга замолкает. – С чего бы?

– Слушай, Бес, – осторожно говорит Потапов, – но она же, блин, и правда всех сдала, когда мы на футбол поехали с тобой. И сама отказалась ехать, и всех подставила. Оценки нам испортила…

– Оценки вам испортила не Блошка, – обрывает его Бессонов. – А вы сами. Кто вас заставлял со мной ехать? Кто вас заставлял валить с урока?

– Но ты же нас позвал, – нерешительно возражает Настя. – Сказал, что надо нашу команду поддержать.

– И что? – презрительно кривит он губы. – Могли бы отказаться. Или своих мозгов у вас нет? Ну окей, допустим, нет. Но тогда я и виноват, что вас всех раскрыли и наказали, не? Это ж логично. Так что ж вы на меня не накинулись, идея же типа моя была.

Все растерянно молчат.

– Ссыкло вы все, – подводит итог Бессонов. А потом подходит к моей парте и с явным предупреждением оглядывает класс. – Кому-то еще надо популярно объяснить, что Блошка под моей защитой? И если кто-то тронет ее или обидит…

Он делает паузу, не договаривая, но все уже торопливо кивают. Разукрашенные лица Коломазова, Рогова и Уточкина выглядели очень убедительно, больше аргументов приводить не надо.

– Саш, прости, – тут же влезает Потапов. – Мы риал перегнули.

И эти фальшивые слова становятся той самой каплей, которая переполняет чашу моего терпения и выводит меня из ступора.

– Не надо передо мной извиняться, только потому что вас заставили. – резко говорю я, а потом смотрю в упор на Бессонова. – И не нужна мне твоя защита, я ее не просила. Если бы ты с самого начала не лез ко мне, она бы и не понадобилась.

– Блошка… – мягко начинает он.

– У меня есть имя!

– Саш…

– Не трогай меня!

Я сбрасываю его руку, хватаю сумку и буквально выбегаю из класса. Внутри меня полыхает ярость, и одновременно с этим я чувствую себя очень слабой и жалкой. Так и тянет забиться в угол и расплакаться.

Бессонов догоняет меня через несколько шагов.

– Не понравилось представление? – спрашивает он невозмутимо.

– Нет!

– А цветы?

– Тоже нет, – отрезаю я, а сама против воли думаю о красивых белых розах, которые остались в классе математички. Жаль будут, если они завянут. Я ведь им даже воды не налила…

– Значит, не любишь розы? – спокойно уточняет Бессонов, продолжая идти рядом со мной и подстраивая свои шаги под мои.

– Не люблю, – буркаю я.

– А что любишь? – не отстает он.

– Ромашки!

– Принято.

– Бессонов! Хватит! – не выдерживаю я и останавливаюсь. – Что тебе от меня надо?

– Я уже говорил, – усмехается он и цепляет кончиками пальцев мой подбородок, заставляя меня поднять голову и посмотреть ему в глаза. Черные и безжалостные, как космические дыры. – Мне надо тебя. Надо, чтобы ты меня поцеловала. Сама.

– Этого не будет, – заявляю я, хотя от его близости и знакомого терпкого запаха его кожи у меня учащается сердцебиение.

– Посмотрим, – усмехается он и подмигивает. – Ты меня недооцениваешь, Блошка.

– Не зови меня так, – ощетиниваюсь я. – Это отвратительное прозвище.

– Да? – удивляется Бессонов. – А мне нравится.

– Вот в этом и проблема, – хмуро говорю я. – Ты всегда делаешь так, как хочется и нравится тебе. Совсем не думаешь об остальных. Зачем ты заставил их публично извиняться? Это было ужасно.

– Почему?

– А сам как думаешь?

– Я думаю, что все правильно сделал, – спокойно пожимает плечами Бессонов, но в его голосе звучат жестокие ноты, от которых у меня мороз по коже. – За косяки нужно наказывать. Они и так слишком легко отделались.

– Макс, – я делаю глубокий выдох, пытаясь успокоиться. – Не надо. Спасибо тебе за вчерашнее, но на этом все. Стоп. Хватит. Я повторяю: мне не нужна твоя защита.

Его губы изгибаются в усмешке.

– Моя защита у тебя есть в любом случае. Хочешь ты этого или нет, Саша.

Саша…

От того, как Бессонов произносит мое имя, у меня руки моментально покрываются мурашками. Я хочу что-то еще сказать, но он уже ускоряет шаг, отрываясь от меня, и через пару секунд оказывается у лестницы.

– Ты куда? – вырывается у меня.

Бессонов быстро оборачивается и ухмыляется:

– За ромашками. Куда же еще?

– Клоун, – бормочу я, глядя ему в спину до тех пор, пока он не исчезает из виду.

– Вот это офигеть новости, конечно! – восклицает кто-то за моим плечом. – Ни за что бы не поверила, что Бес с тобой замутит. Как это вышло у вас, колись?

Я резко оборачиваюсь и вижу Маринку. Ее круглые карие глаза полыхают от любопытства.

Остальные одноклассники уже тоже стоят в коридоре, почти все с интересом смотрят в нашу сторону, но подойти рискнула она одна.

И зря!

– Марина, – начинаю я. – знаешь что?

– Что? – с предвкушением выдыхает она и подходит ко мне еще ближе, словно я ей сейчас все свои секреты выдам.

– Вот ты со мной раньше не разговаривала, и так хорошо было. Давай ты и дальше будешь молчать?

И пока она обиженно хлопает глазами, я быстрым шагом иду к лестнице и спускаюсь на первый этаж, хотя физика у нас на третьем.

Боже мой, как же не хочется туда идти!

Я сейчас с гораздо большим удовольствием зашла бы в клетку с голодными тиграми, чем в наш класс.

Тигры как-то честнее, что ли…

На первом этаже я прохожу через фойе, бездумно дохожу до столовой, смотрю на очередь, зачем-то встаю туда, хотя и не голодна, а потом слышу звонок и со вздохом иду в кабинет физики.

Учитель – пожилой глуховатый физик – уже в классе, но на мое опоздание никак не реагирует. Раздал всем какие-то тесты, которыми, кто хочет, может улучшить свою итоговую оценку. Кто-то пишет, кто-то сидит в телефоне, но большинство с любопытством пялится на меня.

За моей партой сидит Аля, и я иду туда, но внезапно начинают поступать и другие предложения.

– Саша! Можешь со мной сесть, тут свободно, – предлагает Ева и убирает рюкзак с соседнего стула.

– Пошли лучше к нам, Блохина, – громко шепчет Потапов. – Смотри, что у нас есть!

И, пользуясь тем, что физик отвернулся к окошку, демонстрирует мне телефон, где на экране какие-то цифры. Видимо, ответы к тесту.

Мотаю головой и сажусь рядом с Алей.

Она робко пододвигает ко мне листочки с тестами, которые я сразу же начинаю решать. Смысла в этом нет, у меня и так стоит пятерка за четверть, за год и в аттестат, но надо же занять себя хоть чем-то.

На телефоне высвечивается уведомление «вас добавили в беседу Всегда на приколе» . Это групповой чат нашего класса, меня оттуда удалили после того, как решили, что я их сдала, а теперь, значит, опять добавили.

Быстро они переобуваются. Буквально в полете.

Я отклоняю приглашение в чат, возвращаюсь к тесту и быстро решаю его. Потом откладываю листок на край парты и ловлю на себе пристальный взгляд Насти. Она тут же отворачивается, а я вдруг испытываю укол сожаления, что мы с ней так ужасно разругались.

Настя, конечно, непростая по характеру, но один плюс у нее точно был: с ней всегда было гораздо интереснее, чем с Алей. У Али редко бывает свое мнение, плюс с ней не поболтаешь особо, а у Насти и мысли в голове какие-то были, и идеи, и что-то обсудить с ней можно было (если переждать поток информации про мальчиков) и вообще она вся такая яркая и бойкая, что мне просто нравилось за ней наблюдать. Хотя я прекрасно понимала, что я такой никогда не буду.

Интересно, если бы Бессонова не было, мы бы с ней продолжили дружить?

Я на секунду представляю, что Макс Бессонов никогда не приходил в наш класс, что я его никогда не видела, что он меня никогда не целовал и не выносил из школы на руках, и вместо ожидаемого облегчения меня вдруг накрывает ужасом. Как будто я… как будто я боюсь такого варианта развития реальности. Как будто мне нравится, что он появился в моей жизни.

Чертов Макс!

Я с такой силой сжимаю карандаш, что он неожиданно ломается у меня в руке. Громкий треск привлекает внимание класса, и я смущенно прячу в сумку обломки.

Еще решат, что я неуравновешенная и больная на голову.

Впрочем… какая мне уже разница?

Звенит звонок, физик собирает у нас тесты, желает всем хороших экзаменов, пишет на доске дату консультации и уходит.

И едва я с облегчением думаю о том, как хорошо, что Бессонов не пришел на физику и не сорвал еще один урок, как Макс буквально материализуется на пороге.

И в руках у него (ну конечно же!) огромный букет мелких ромашек.

– Ромашки для Сашки! – весело заявляет Бессонов. – Между прочим, их найти было еще сложнее, чем розы!

Он подходит к моей парте и без всякого смущения сует цветы мне в руки, а я зачем-то, растерявшись, беру их.

Ромашки выглядят очень по-летнему, но в отличие от роз пахнут не так приятно – просто травой. Они упакованы в тонкую полупрозрачную бумагу с нежным рисунком, а к краю букета прикреплена карточка. Там всего несколько слов:

«Сегодня в шесть зову тебя на свидание».

Краска бросается мне в лицо.

Ну вот зачем он? Я же сказала, что у нас ничего не будет!

Я бросаю букет на парту, встаю, беру сумку и пытаюсь выйти из класса, но Бессонов не дает. Загораживает мне проход и выжидающе смотрит. В темных глазах вызов.

– Пусти, – строго говорю я.

– Сначала дай свой положительный ответ, – ухмыляется он.

Я раздраженно фыркаю и пробую протиснуться мимо него, но так еще хуже, потому что Бессонов перекрывает плечом дорогу и прижимает меня спиной к доске.

– Саааш, – хрипло шепчет он. – Соглашайся. Тебе понравится.

– Отстань!

– Фу, как же бесит! – неприятным голосом говорит Настя. – Блохина, хватит уже ломаться, самой не противно?

– Тебя, блин, не спросили, – рявкает на нее Бессонов, поворачивая голову.

Я пользуюсь моментом и выскальзываю из-под его руки, иду к букету, отрываю от него карточку и сую обратно Бессонову.

– Спасибо, – твердо говорю я. – Но мой ответ – нет. Я никуда с тобой не пойду. Лучше обрати внимание на других желающих.

Бессонов хмурится, красивые губы упрямо сжимаются, а в глазах вспыхивает что-то такое, от чего у меня мороз проходит по коже.

– Окей, – тянет он, хищно прищурившись. – Так даже интереснее.

И уходит, оставив за спиной и меня, и заинтригованный класс, и ни в чем не виноватый букет из ромашек.

Я вздыхаю.

Красивый. Очень красивый! Но как я объясню маме эти цветы?

– Кто-то хочет себе взять? – спрашиваю я отстраненно. – Я не буду забирать.

– Я! – тут же влезает Маринка. Потом торопливо добавляет: – Ты же не шутишь, Саш?

– Нет, бери.

Ромашки переезжают в руки Марины, а я, опустив голову, собираю вещи в сумку. Настя сверлит меня злым взглядом, от которого у меня даже спина чешется.

Мы с Алей выходим в коридор, и она шепотом спрашивает:

– Тебе он совсем не нравится?

– Не нравится, – резко говорю я, вспоминая, как Бессонов буквально флиртовал со всей школой, как целовался с Настей, как сажал к себе в машину практикантку по английскому. – И я слишком уважаю себя, чтобы быть просто галочкой в чьем-то списке.

– Это правильно, – с неожиданной решимостью заявляет Аля. – Так с ними и надо!

Я киваю, а сама думаю про белые розы, которые остались стоять у математички.

На перемене я забегаю в тот кабинет. Учительницы, к счастью, нет, и я под изумленными взглядами пятиклашек наливаю в огромную вазу воды. А потом замечаю на стебле у одной из роз тоненькую веточку с небольшим, еще не распустившимся бутоном. Поддавшись глупому порыву, отламываю ее и прячу в карман.

Мне сегодня первый раз в жизни подарили цветы. Даже два раза подарили.

Пусть у меня останется хотя бы что-то на память.