Глава 7

Да уж, погорячилась я. Ноги в тапках скользнули по грязи, делая меня похожей на африканского лыжника, ни разу в своей жизни не видевшего не то что лыжни, а и снега в принципе. Ну или на корову на льду, кому, как нравится. Я раскорячилась на тротуаре, приняв позу ласточки и загрустила. Денег нет даже на метро, а до дома свет не ближний-другой конец города. Да и в таком наряде рискованно отправляться на променад. Могут загрести в кутузку, или еще лучше в дурку. Хотя, там мне, наверное самое место.

— Эй, Юля, — услышала я противно — жизнерадостный Севин голос. Откуда его черти принесли интересно? — Захар Геннадьевич приказал вас домой доставить. И велел передать, что сегодня на работу можете не выходить. У вас выходной.

— Без соплей, как на льду, — буркнула я, судорожно пытаясь сообразить, это так меня уволил противный сноб, или просто хочет отдохнуть от лицезрения моей персоны хотя бы один день. И так и эдак фигово. Куда ни кинь, везде клин. Н да, умею я составить о себе мнение.

— Да я и вижу, ты какие антраша выделываешь, — заржал нахал Сева, переходя на ты молниеносно, так, что я даже не успела возразить. — Садись давай, не заставляй меня вылазить из машины и применять силу.

— Мы с тобой на брудершафт не пили, — окрысилась я, сев в знакомый уже автомобиль, — так что будь любезен, обращаться ко мне уважительно.

— Ага, мы с тобой на брудершафт вчера месилово в баре устроили. И потом, мы ж почти родственники, ты вон даже в моей пижамке щеголяешь, — хохотнул водитель, и я не стала возражать. А что тут скажешь, виновата же я. — Даже Геннадьич в драку полез, я офигел, честное слово, — несло по кочкам Севу. Я прикрыла глаза, стараясь абстрагироваться от жизнерадостного словесного поноса, — И вот, короче, тебя как вырубили, Геннадьич озверел, — впился мне в мозг голос Севы, — я то думал, он только бумажки на столе прекладывать горазд, а тут, ну прямо гладиатор. Ты, кстати тоже в грязь лицом не ударила, быстро очухалась.

Эх Сева, ударила я лицом в грязь, да еще как. И Завьялов этот, про лошадь, не так уж и не прав был. Мне вот например, надо сейчас расстраиваться, а я есть хочу. Да, я когда нервничаю всегда ем.

— Прибыли, — наконец возвестил мой извозчик, останавливая машину возле моего подъезда.

— Откуда адрес знаешь? Я вроде не говорила, — настороженно поинтересовалась я.

— Босс сказал, — глянул на меня Сева чистыми глазами, незамутненными интеллектом, — и да, пижамку верни завтра, мне ее мама на новый год подарила.

— Крохобор, — плюнула я огнем, попыталась красиво вылезти из автомобиля, но запуталась в штанинах уродской сплюшки, и обрушилась на землю. Теперь то уж точно — ударила в грязь лицом, и всем телом, подняв кучу грязных брызг, как фиговый пловец. От позора, который снова настиг меня, я взвыла, и так посмотрела на бегущего в мою сторону Севу, что он затормозил с пробуксовкой, и замер на месте, с интересом глядя на то, как я восстаю из грязи, похожая на зомбаря — людоеда изфильма.

— Опа, Юлька, — услышала я голос Лелика, — ты чего тутразлеглась? Это моя лужа так — то. Этот что, к тебе пристает? — показал он глазами на ошалевшего телохранителя. — Ну все, крышка тебе, — рыкнул Лелик пьяно, и полез на здоровяка с кулаками. — Я за Юлька тебе пасть порву. Она моя подруга, между прочим.

Сева не стал связываться. Убедившись, что я вполне себе, жива, шустро сел в машину, и сорвался с места, словно за ним гонится свора бешеных собак, окатив меня и лучшего алкоголика района тучей ледяных брызг. Представляю, как он расскажет Завьялову о том, какие у меня друганы. Нервно хохотнув, я оперлась на нетвердую, подрагивающую руку Лелика, заботливо мне поданную, и заковыляла в подъезд. Теперь то меня точно уволят, без выходного пособия, как личность неблагонадежную, да и волчий билет выпишут впридачу.

— Где ты шлялась? — услышала я капризный голос мамы, несущийся из кухни. Боже, а я еще испугалась, что дверь забыла закрыть и меня ограбили. Уж лучше бы это были маньяки грабители, подстерегающие одиноких дам, и насилующие их с изошренной жестокостью, чем маман. Сегодня бы я им обрадовалась гораздо больше. А что, и в доволь и без греха, как в том старом анекдоте про монахиню. Я нервно улыбнулась, и проскользнула в ванную, пока мамуля не очнулась, и не вышла мне навстречу. Тогда надругательства маньяков над моим телом, покажутся мне легким, ни к чему не обязывающим флиртом, в сравнении с выколупыванием мозга чайной ложечкой, мастерством которого моя родительница владеет филигранно. И ведь не сбежишь. Некуда. Даже тут Завьялов мне подгадил со своим внеплановым выходным. Ну ничего, завтра я выскажу все, что о нем думаю, и сама уволюсь к чертовой матери. Фиг я буду под его началом работать.

Пахло сырниками. При всем при том, что мама сама ест как птичка, и только здоровую пищу, кулинарка она отменная. Я вот все время удивляюсь, как у нее получается колдовать над сковородой с исходящими ароматом творога и ванили, творожничками и ни разу не попробовать даже крошки. Я же в поварском деле полный профан, и слава богу, в противном случае, давно бы уже не смогла пролезть в дверной проем. Максимум, на который я способна, смешать «маргариту». От мысли о спиртном к горлу, тут же подскочила противная тошнота. Мама задумчиво стояла у плиты и подозрительно молчала, даже не обратив внимания на мое появление. Странно, я то ожидала океан вопросов, и закатывания глаз, а тут полнейшее безразличие.

— Знаешь, дочь, когда понимаешь, что все — это конец? — безжизненно произнесла мамуля, переворачивая шикарнейшие оладушки, и мне стало страшно. — Когда он жрет рыбу, прямо со сковороды, а тебе все равно, — продолжила родительница, и смахнула сырник прямо на пол. Из под стола, с быстротой молнии, выскочила собачья лапа, сграбастала вкусняшку, и раздалось довольное повизгивание.

— Мама, ты меня пугаешь, — прохрипела я, и к своему стыду, подавилась слюной. Тут у мамы трагедия, а я ни о чем, кроме ее кулинарного шедевра не могу думать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌- Твой отец, сволочь и скотина, — припечатала маман, театрально приложив руку ко лбу, тыльной стороной ладони. — Завел себе новую пассию.

Я облегченно вздохнула. Господи, вот уж новость. Да мой папочка в своей жизни, максимум пару юбок пропустил, все остальные Леночки, Шурочки и иже с ними непременно оказывались в его постели. «На разок» — ухмылялся неверный муж, а потом покупал дорогое колечко (шубку, сережки) и всегда возвращался к любимой, но очень претенциозной и скучной жене, поджав свой разноцветно — павлиний хвост. Папа маму любит до безумия, и слегка побаивается.

— Мам, да брось ты, — прочавкала я, наконец сунув в рот сырник, — папа просто в отрыв ушел. На карачках приползет.

А я не хочу, — встрепенулась мама, и сузив глаза, наконец посмотрелп в мою подбитую физиономию. — Это что у тебя? — взвыла она, рассмотрев наспех замазанный бланш, который светился всеми оттенками фиолетового колера, даже сквозь толстый слой тональника.

— Производственная травма, — хрюкнула я, проглатывая очередной творожный шедевр

— Убью, — взревела родительница, хватаясь за телефон. Явно тетушке Захара звонить собралась. Ну все, конец Изольде. — Надо же, а с виду такой порядочный мужчина. За что он тебя? Или просто извращенец?

— Мам, успокойся. Это случайно вышло. — Вот интересно, зачем я его защищаю. Нужно было позволить маман растрепать Завьялова и его противную тетушку в мелкие лоскуты. Пусть бы знал наших.

— Даааа? — мама с интересом посмотрела в мою сторону, и усевшись на табуретку, оперлась о стол локтями, подперев подбородок, явно ожидая интересного рассказа. — Расскажи ка мне, доча, как это можно получить фингал в пол лица. Знаешь, я начинаю сомневаться, что правильно жила. Может тоже нужно было, как папуля твой, фейерверк, и все такое. И синяки на морде, и мешок удовольствий. Я бы даже садо мазо попробовала, а то твой отец только мессионерскую позу пактикует со мной. Не знаю, может ему извращений со шлюхами его хватает— мечтательно причмокнула она губами.

— Мама, прошу, избавь меня от подробностей вашей интимной жизни, — взмолилась я, подавившись выпечкой.

Бедная мама. Странно, что до нее раньше не дошла эта истина. Я б на ее месте, давно уже отомстила изменщику. Сразу после его чудесного месседжа «Когда я тарам — парам, это значит мы, а когда тебя — это значит нас». Да, стоило бы маме сделать так, чтоб его разок. Тоже мне мачо, местного пошиба.

— Ну и славно, что у вас с Захаром все сладилось, — хмыкнула мама и резво вскочила с табуретки, — значит теперь можно быть за тебя спокойной.

— Ты куда? — вякнула я ей в спину, задохнувшись шлейфом дорогущих, но очень вонючих духов.

— На развод иду подавать, — крикнула мама уже из коридора. Я осела на пол от такой новости, и чуть не зарыдала. Боже, да что же это такое творится в моей жизни? Завьялов этот идиотский считает меня недостойной кобылой, которую ему даже оседлать противно, родители под старость лет с ума посходили, последней каплей стал любимый халат, едва запахнувшийся на моих телесах. Я побрела искать давно потерянную трубку домашнего телефона. Мобильник так и остался в сумочке, которую я забыла у противного босса в его хоромах, позорно бежав. «На диету что ли сесть» — мелькнула крамольная мысль.

— А что? Вот только доем мамины сырнички, не пропадать же им, а заавтра все. Жизнь с чистого листа, — мечтала я, поливая вкуснятину жирными, тридцати трех процентными сливками, смешанными с тонной сахара. Рискуя впасть в сахарную кому. Маруська вертела своим бубликообразным хвостом, заглядывала мне в глаза, словно говоря, «Хозяйка, имей совесть, поделись». Телефон нашелся быстро. Лежал под Маруськиной лежанкой, в шишки разряженный, слегка погрызенный, но вполне пригодный к работе.

— Где тебя черти носят? — зашипела Катька, схватив трубку, словно только и ждала, что я ей позвоню. — Тут такое творится. Завьялов пришел сегодня, злой как пес дворовый, морда разодрана. Говорят, что его шалава какая — то отшила. Видели его с бабой вчера. Говорят, страшнее атомной войны. Брешут наверное. В общем жуть жуткая.

Слова из Катьки вылетали, как из пулемета, и я почувствовала, как мигрень запускает щупальца в мою голову.

— Кто говорит то? — икнула, пытаясь хоть слово вставить в нескончаемый поток Катькиного красноречия.

— Леночке подруга звонила, а ей ее знакомая рассказала. В общем, тайна покрытая мраком. Вообще, мужики фантастические твари. Поди пойми чего им надо. А Завьялов похоже извращенец. Баба то, говорят, на дирижабль была похожа затянутый в розовый атлас, и в калошах. Точно, он фут фетишист, помяни мое слово. Повезло нам с боссом. Короче, я вечером заеду, а то меня разорвет, — пообещала Катька.

— Слушай, давай завтра, а? — заканючила я, совершенно не представляя, как объясню подруге, откуда у меня взялся синяк под глазом. Признаваться, что дирижабль — это я, смерти подобно. Она ж меня предаст анафеме, колесует, посадит на кол, и выставит возле мерии, на поглядение.

— Сегодня, — пыхнула огнем Катерина и бросила трубку.

Я нехотя пошла одеваться. Поеду брак родительский спасать. А что делать то? Делать то нечего. Семья превыше всего. Даже такая бестолковая, как моя. Интересно, а чего Завьялов бесится. И почему, черт возьми, мои мысли всегда возвращаются к этому гадскому снобу?