Глава 36. Столичная эпопрея. Земляк

Не лишенный импозантности мужчина лет пятидесяти сидел на обычном трактирном табурете, притулившись в темноватом уголке у барной стойки. Ему было удобно: голова, украшенная темной, чуть тронутой серебром кудреватой шевелюрой, откинута на стену. Особенно ему нравилось, что спина прикрыта и мимо не шныряют подавальщицы, у них другие маршруты. Только очень придирчивый взгляд определил бы в нем иномирянина. Типичный нрекдолец. Разве что черноволос уж очень кардинально, но лёгкая седина это сглаживала, да нос впечатлял как размером, так и горбинкой. Обычный. Только гитара, настоящая земная семиструнка, выбивалась из этой тщательно спланированной обычности.

Мужчина сидел с закрытыми глазами и пел. Любому хоть немного заинтересованному зрителю было понятно, что мыслями этот человек далеко от этой чадной и шумной едальни. А заинтересованные зрители были. Точнее, зрительницы. Они стояли в паре метрах от певца и обнимали друг дружку за плечи. Рослая статная блондинка и невысокая, ладненькая, почти брюнеточка. Разбитная публика трактира их совсем не замечала — работал отвод глаз, а подавальщицам дамы и сами старались не мешать. То, что в трактир заглянули очень непростые леди, было понятно по их одежде. Брюнеточка и вовсе была одета в настоящий мундир с эполетами. А качество наряда блондинки не оставляло места сомнениям: это очень состоятельная женщина. А аррата она или аппата — неважно. Лучше не связываться. Ольга тоже хотела платье. Даже была мысль натянуть земную футболку с юбкой для наглядности иномирного происхождения, но ради безопасности пришлось влезть в мундир и обвешаться обеим тонной защитных амулетов. Все потому, что Пашка был занят, а брать с собой охрану, на которой настаивал Эрик, землянки отказались решительно и наотмашь.

А мужчина пел. Голос у него был отменный. Уже не тенор, но ещё не баритон. И профессионализм слышался в каждом звуке. А еще душа. Пальцы с ленцой перебирали струны, но это неважно, когда такой голос и такая музыка. Под низким потолком трактира стелился бессмертный «Сувенир» (Souvenirs) Демиса Руссоса. На английском. И это было горькое разочарование: не земляк! Можно было уже уходить — иностранцев нам не нать, но как оторваться от этой сладкой, такой родной мелодии из далекой юности?

Мужчина пел, не замечая ничего вокруг. Наверное, уже по третьему разу повторял одну и ту же песню. Публика не возражала, а его самого любимая музыка вгоняла в прострацию. От чада таверны голос был не так гладок, как хотелось бы, да и плевать. Ценителей тут нет, а в его голове звучал идеальный вокал Демиса.

Но вот что-то изменилось. В гармонию его ностальгии вторглось нечто инородное. Да ладно… Ему что, подпевают? Фальшивенько, но подпевают же! На русском! Этот феномен стоил того, чтобы открыть глаза.

Перед ним стояли в обнимку две нимфы и раскачивались в такт мелодии. Та, что пониже, в черном, даже притопывала. Тихо-тихо, явно стараясь не помешать. Просто устоять не могла. Блондинка тоже была неспокойна. Выразительное лицо со славянскими скулами было грустно-счастливым, а красиво причёсанная головка покачивалась, четко попадая в ритм.

— …идут года, и грусть, печаль в твоих глазах… — слетало с женских губ, а в уголке глаза брюнеточки, кажется, посверкивала слеза.

Старенький ещё советский адаптивный перевод* шлягера гениального грека музыкант не любил: не было в нем шика, достойного мелодии, поэтому и пел на английском. Но почему бы не побаловать таких занятных гостий?

— … и грусть, печаль в твоих глазах. А я не знаю, что тебе сказать. Найти слова или без слов…

Дамы примолкли. Переглянулись. А через миг мужчина был поднят на ноги, лишен гитары и понял, что согласен так умереть. Вот прямо сейчас. В этих объятиях, под этими поцелуями и пришёптыванием: «Родненький… Нашёлся… Теперь не отпустим…». Из транса троицу вывело покашливание трактирщика: пришёл петь — пой. А нет — либо проваливай, либо за стол садись и делай заказ. Быстрее всех этот невербальный посыл поняла блондинка.

— Отдельный кабинет есть?

Нашёлся маленький столик. Оля кивнула — устраивает. Ширмы не нужно (они уже учёные и добровольно обзора себя лишать не будут. Мало ли что. Или кто). Дамы с трудом дождались, когда перед ними поставят по кружке сладковатого местного пива и здоровенное блюдо с чем-то ракообразным. Впрочем, еда никого не интересовала. Трактирщик успокоился — и ладно. А приватность организовать несложно. В Олином браслете появилось еще несколько бусин-артефактов. В том числе и тот, что легко накроет всех троих заглушкой. Не слишком это правильно, что не слышно звуков извне — безопасность, чтоб её. За то, что подслушают, не страшно — говорить все равно на русском будут. Хуже, если какая-нибудь пьянь сообразит про иномирность колоритной троицы да возбудится не к месту. Впрочем, Оля была уверена, что где-то среди азартно бухáющих и с аппетитом жующих сидит человек Эрика. А то и не один.

Внезапную тишину музыкант воспринял как удар по нервам, но Серафима мгновенно поняла его состояние:

— Привыкай, земляк. Так оно с магами рядом. Давай знакомиться. Я — Серафима Захарова. Владимирская область. Подруга моя — Ольга Давыдова, с Орловщины. А ты у нас кто?

— Коли парень ты не чванный, братец будешь нам названый, — скаламбурила Оля и улыбнулась.

Улыбка вышла такой светлой, что не улыбнуться в ответ было невозможно. А этот отсыл к Пушкину… На душе почти сломленного одиночки как будто старые, заскорузлые, намертво стянутые губки больших тисков разжались. Пришел кто-то добрый и волшебным маслицем капнул, убрав ржавые обиды и недоверие.

— Аркадий Борисович Веселов.

Дамы переглянулись. Все, пошёл на контакт! А у Аркадия Борисовича чуть защемило под левой лопаткой — столько в этом коротком перегляде было понимания и доверия.

— Аркадий, ты еврей?

— Что? Похож? — улыбнулся. — Нет. В роду у мамы греки были, отсюда и масть, и нос, и прочее.

— Жаль, — Сима искренне огорчилась. — Нам еврей бы не помешал. Хорошая нация, живучая. Цепкая. Ну да ладно. Как сюда попал. И когда? Тебе лет-то сколько?

Пожилой певец хитро глянул на белокурую, которая так и лучилась азартным любопытством. Аж на лавке подпрыгивала. Брюнеточка была сдержанней, но старый опытный выживальщик чувствовал, что и она пылает не меньшим интересом.

— Москвич я. Коренной. Сюда попал поболе двадцати лет назад.

— И сколько тебе на тот момент было?

— Ровно тридцать три годочка.

— О! — неожиданно обрадовалась Серафима через минуту молчания. Даты в уме прикидывала. — Так ты нам ровесник! Я с шестьдесят восьмого! Олька в семьдесят втором народилась.

А на лице Оли явное сочувствие.

— Неужели двадцать лет бобылем, Аркадий?

— Была женщина. Очень хорошая. Только очень местная. Я к ней в работники нанялся с испугу, когда понял, как тут к землянам… За еду, крышу над головой и пару монет, чтоб было на что мыльно-рыльные прикупить. Работы было немного. На остальное я пением зарабатывал. Мне хватало. Главное — было куда возвращаться вечером. Как я понимаю, Дамане просто нужно было, чтоб мужиком в доме пахло. Она по местным меркам была очень непривлекательная. Ростом с меня, в кости широкая. На лицо обычная. Но я-то не местный. Мне даже нравилось. Тем более, что под восемью традиционными слоями ткани у неё всё было гармонично. Только ревновала она сильно, когда я по вечерам с гитарой уходил. Хотела, чтобы я подле неё сидел. А мне люди нужны! Если бы не ревность её глупая, то и сейчас бы, наверное, жили.

Ну да. Где местная провинциалка со средневековым интеллектом, а где столичный архитектор — элита элит среди строительной братии. Конечно, ему хотелось к людям. Что такое загибаться от информационной голодухи, обе землянки понимали очень хорошо.

— Аркаш, если ты музыкант, да еще москвич, то какой из тебя батрак?

На скепсис Ольги Борисыч только улыбнулся.

— А я, Оленька, архитектор. Потомственный. Весь цикл обучения от помощника каменщика прошел. Дед мой, между прочим, принимал участие в строительстве здания МЭИ (Прим. авт.: Московский энергетический институт. Очень красивое здание). А отец ещё стажёром успел поработать с великим Алексеем Душкиным**. Пусть простым исполнителем, но всё же.

И пояснил, видя на лицах собеседниц абсолютное непонимание:

— Станцию метро «Новослободская» с Душкиным проектировал. Это, девочки, одна из самых красивых станций на свете. Её уникальность весь мир признает. Ну и я оказался не обделен способностями.

— А гитара? — не утерпела взбодрить беседу Серафима, видя, что Аркадий стремительно погружается в воспоминания.

— А это от мамы. Она в Гнесинке вокал преподавала. Голос — три с половиной октавы. Меццо-сопрано. Могла и за большую оперную сцену побороться, но не захотела. Выбрала отца. А потом брата. Меня она уже в тридцать восемь родила.

— Борисыч, так ты английский знаешь?

— Ага. Как в том анекдоте: «ду ю спик инглиш? Дýю, дýю. Но не очень.». Какой английский, Оль? Музыкальная школа по классу гитары, художественная школа, спецшкола с физ-мат уклоном, комсомол, спорт.

Ну да, архитектору и в сопромате шарить нужно, и рисовать. Да не просто карикатурки марать, а именно рисовать! Грамотно и чтоб цепляло. Комсомол, конечно, хорошего рисовальщика мимо себя не пропустит — даёшь настенную агитацию. От таких мозговых нагрузок любой пацан побежит мяч гонять или штангу тягать. Главное, чтоб на законных основаниях в секцию под тренерское крыло.

— Так как же ты Демиса пел? — изумилась Серафима. — Как по мне, так идеально, без акцента.

— У меня от мамы слух абсолютный. И память музыкальная. А Демис Руссос у нас в доме постоянно звучал. Греческие корни, чего уж. Так и выучил до последней нотки. Весь доступный в СССР репертуар.

— А сюда как попал? Да еще с гитарой? — Аркадий улыбнулся неуёмному женскому любопытству. Он расскажет, ему не жалко. Даже приятно. В кои-то веки кто-то так искренне интересуется его делами. А потом придёт черед историям этих красоток. Он всё выспросит. Подробненько. И про ту жизнь. И про эту. И не от праздного любопытства, а потому что девчата ему нравились. Не за красоту — это без разницы. Нравились внимательные, добрые глаза на чуть курносых славянских личиках. Местные больше на саксонцев похожи. Лица костистые, бледные, топором рубленые. А тут чисто славяночки: коротконосые, широкоглазые, скуластенькие. Ему, рисовальщику, это в глаза сразу бросилось.

— Нашему бюро заказали типовой санаторий к горной местности привязать. Недалеко от Адлера. Если бы командировка предполагалась комфортной, так не видать нам морюшка в бархатный сезон. Мастодонты бы поехали. А по горам пусть молодые скачут. Двоих хватит. Ну мы и поскакали. Жён с собой взяли. Как обойтись без ночных посиделок? С костерком и местным винцом. Да под гитару. За спиной горы, впереди тёплое море, матрац надувной от остывающей гальки защищает. Жена под боком. Лепота. Если честно, я не знаю, что там случилось. Очнулся уже здесь. Ни моря, ни жены, ни коллеги. Лежу брёвнышком. Ни рукой, ни ногой, ни голос подать. Только глазами вожу. Что под взгляд попало — безликое такое. То ли больничная палата. То ли очень скромная чистенькая гостиница. И незнакомый дядька в зеленом мундире надо мной пассы делает. Дядька довольно быстро закруглился и весь расклад мне выдал. Переломы, в том числе и позвоночника, залечили. Ушибы — это мелочи, попутно ликвидировали. Про гастрит с панкреатитом и близорукость на три минуса можно забыть лет на пятьдесят, а потом опять к целителю. А больше в той жизни у меня проблем со здоровьем и не было. Не успел еще нажить. Дальше дядька пальцами крутанул, и стало мне спокойно-спокойно. Подвижность к телу возвращаться начала помаленьку. Только голос не вернулся. Медикус, наверно, не хотел на вопросы отвечать. Сам минимум информации выдал. Гитару показал. Целёхонькую. Она у меня в руках была, когда все случилось. Одежду всю в грязи показал. Видимо, сель небольшой сошел, а наш бивак точнёхонько у него на пути оказался. И до сих пор я гадаю: как там оказался ходок? Иногда даже думаю, что он специально на нас сель спустил.

Женщины переглянулись. Им было очень легко допустить подобный расклад. Про нечистоплотность тех, кто таскает иномирян, каждая по собственному опыту знала.

— Мой принимающий куратор хоть и всячески демонстрировал презрение, но отработал честно. Ликбез по местному укладу провел достойно. Помог барахло на первое время прикупить — тоже часть адаптации. Омоложение предложил. Я отказался. Куда мне омолаживаться в тридцать три года при идеальном здоровье. Так и живу, не жалуюсь. Куратор заявил, что право на одно омоложение остается за мной, выдал какую-то штучку вроде жетона в гардероб, только маленькую, и посоветовал обратиться к медикусу, чтоб скрыл эту штуку в теле. Иначе отнимут. Правда, честно сказал, что при острой нужде это право продать можно и дорого. Потом выпнул в самостоятельную жизнь.

Сима и Ольга переглянулись. Растерянно. А Пашка? Как у него с омоложением? С его-то рабским прошлым?

А потом синхронно прищурились и фыркнули. Пофиг. Для Пашки они три омоложения из своих мужчин выдерут. Допускается только два? Одно в подарок. Точка!

Про свои дальнейшие мытарства Аркадий рассказывать не хотел. Зачем? Основное эти женщины знают: на своей шкуре испробовали, а частности не имеют значения.

— Аркаш, а почему пение? Почему не архитектура?

— Хороший вопрос, Оленька. Я было прибился к строительной артели. Построили мы пару домиков по моим проектам. Удачно вышло. А потом оказалось, что артельный, паскуда, гонорар за мои идеи себе в карман клал. Ну и я тоже… клал. Эскизы спалил, бросил недоделанный третий проект и ушел. А пел я всё время. Для себя. Люди послушать подтягивались, им нравилось. Слов не понимали, да и ладно. Музыка-то гениальная. Что оперная, что старая эстрадная. Это всякий чувствует. Местные песенки тоже пел, если попросят. На гитару они неплохо ложатся. Три блатных аккорда еще никого не подводили. Потом в трактиры зазывать начали. Так и кочую.

— Аркаш, а построй мне дачу! — Ольга даже дыхание затаила. Решиться ли?

— На шести сотках? — нервно хихикнул поющий архитектор.

— Из шести спален. В горах, — не моргнув глазом, заявила предполагаемая заказчица.

А Сима добавила:

— Это гостевых. Еще шесть основных, — Оля подняла бровь: дескать, губа не треснет, подруга любимая? — Чего ты мне рожи корчишь? — фыркнула непримиримая Серафима. — Вам спальня, — загибала она пальцы. — Нам с Эриком. Пашке. Семёнычу. Эльзису. Еще кто-нибудь нарисуется из постоянных. Да хоть Аркадию, если приживётся. Ещё чтоб пару детских пристроить возможность была.

Оля на Пашкин манер почесала затылок. Мда, короля в просто гостевую спаленку не сунешь, даже если он будет раз в квартал наведываться. Да и ладно. Пусть будет.

— Библиотеку хочу! С камином и стеклянным потолком. И кухню огроменную, — пылко продолжила фантазировать Ольга. — И зону обеденную рядышком, чтоб с плиты сразу на стол, как дома. А ещё бассейн и сауну при нём.

— Бассейн сразу олимпийский планируй, чтоб с Тырькой не конкурировать, — хохотнула Серафима. — А ещё хоздвор с оранжереей и коптильней. Лужайку, чтоб позагорать.

— Чтоб позагорать, нам наши мальчики пляжик сделают. Или садик на крыше. А ро…

Оля так увлеклась полётом мечтаний, что не сразу уловила сложнейшую гамму чувств, исходящую от Аркадия. Вообще-то она его не слушала, как не слушала в быту никого из своих, уважая их право на личное. Но поток эмоций был такой мощи, что она поневоле уловила. И примолкла на полуслове, оборвав фразу «розы с Земли притащим»… Шок? Надежда? Неверие. Опять надежда. И страстное желание всё вот это создать. И страх, что слова окажутся только словами. И что эти женщины, такие свои, такие всё-всё понимающие, окажутся грёзой осатаневшего от одиночества человека. Ну не выглядели эти две юные красотки настолько всемогущими, чтобы воплотить подобный проект! Дача? Да это целое поместье! Возможно ли? А как хотелось! Как бы, помогите боги всех миров, как бы хотелось! А ещё хотелось, чтобы эти феи взяли его к себе. Белокурая ведь не шутила про комнату для него, Аркадия? Ведь не шутила!

— Аркадий Борисыч! Я тебе обещаю, что ты всё построишь, если захочешь! Вообще всё. Ты местную архитектуру видел? Всплакнул? А теперь представь возможности нашей архитектуры и местных магов. Я тебя с таким бытовиком познакомлю! Любое жилье и проветрит, и обогреет, и уборку наладит! И пяток одаренных ребят подгоню, чтоб с кладкой и каменщиками не заморачиваться. Они стены прям из земли вырастят, где укажешь. Монолитные. Бесплатно. Главное, чтоб им не скучно было…

— …И кормили, — вставила Серафима свои пять копеек. — Но это мы обеспечим.

— Да я как-то забывать начал, — робко возразил зодчий в отставке, явно страстно надеясь, что его уговорят.

— А ты на первых парах мне домик построй, — Серафима никому не собиралась позволить соскочить с такой роскошной перспективы. — Для разминки. Не в горах, в городе. У меня двое сирот под опекой. Так их хибара скоро развалится.

— Два домика! — теперь уже встряла Ольга со своими копейками. — Одинаковых. Один Митьке с сестрой и тебе на прожитьё, а второй сдавать. Все копеечка сиротам. Не получится у тебя теперь при детях сидеть, Сим. Ты же сама понимаешь. Тем более, что их в учение отдавать надо. Но место, чтобы тебе в случае чего голову приклонить, должно быть обязательно! Тут ты сто пудов права! — Ольга нахмурилась, а потом решительно выкинула из головы туманные Симушкины перспективы. Лучше о приятном. — От клиентов у тебя, Аркашенька, отбоя не будет. Гарантирую!

— Точно! — подключилась к уговорам Серафима. — Юрна с Шепри, это наша третья подруга с мужем, наверняка разохотятся на свой угол. Шепри падок на все необычное, а Юри — на красивое и удобное. Семёнычу, кстати, домик тоже не помешает. Его клятвам всего полтора года осталось. Захочет он дальше на хуторе жить или его в город потянет, кто знает? А дом ему по-любому нужен. Свой.

— Так что у тебя, Аркадий, года три, считай, расписаны.

— Столько проектов за три года? Оль?! — и бездна неверия в грустных растерянных глазах.

— А я тебе калькулятор подарю. Настоящий. Инженерный. На фотоэлементах, — Ольга улыбалась и улыбочка была такая… с подначечкой. На слабо не брала, но ковырюшечку в самолюбии ковырнула.

— Да не пугайся ты, Адик, — Серафима погладила музыкальные пальцы с мозолями от струн. — Про магов мы не шутили. Пяток — это самое маленькое. Если им интересно будет, они горы своротят. А если не в ту сторону воротить начнут, то Семёныч их быстро в разум приведёт. В шеренгу построит и заставит пыль с ушей стряхивать, на счёт раз-два.

— А Семёныч, это кто? Тоже наш?

— О-о! Тебе понравится! Еще какой наш! Нашистей некуда! Кстати, тебе земляков встречать больше не доводилось?

— Было двое. Один — нормальный такой мужик. На местной женат был, вроде рыбачил. Не помню уже. Сказал, что из Рязани, но по повадкам чисто прибалт. Жёсткий, надменный. Мы с ним не ссорились, но и не сложилось у нас общение. Разошлись не оглядываясь. А второй, явно из гопников. Всё крышевать меня пытался. Типа, я пою за денежку, а он меня защищает и немного мне из моего же заработка отсыпает от щедрот.

— И что?

— И ничего. Нету его больше.

Подруги опять переглянулись и ничего не спросили. За это Аркадий был им особенно благодарен. Вроде как грех на нем, а каяться не тянуло. Как будто не человека прибил, а шакала бешеного. Чтобы сменить тему, он задал давно назревший вопрос:

— Девочки, а вы кто?

Девочки в который раз переглянулись и прыснули в кулачки. Аркашу ждало много открытий. Но… это лучше постепенно. А сейчас пусть готовится к переезду в Восточный.

_______________________

*Автором стихов считается некто профессор Лебединский А. Он же провозгласил себя и автором музыки же. (ИМХО: мелодия очень узнаваемая и явно ворованная. Обычная ситуация для СССР — мало кто имел возможность отслеживать западные хиты и натыкать вора. Позже подобный плагиат стал очевиден). Для Демиса эту композицию прод названием «From souvenirs to souvenirs» написал композитор Стелиос Влавианос.

**Алексей Душкин — историческая личность, автор красивейших станций московского метро: «Кропоткинская» (1935 г.), «Маяковская» (1938 г.), «Автозаводская» (1943 г.), «Новослободская (1952 г.)». Остальное — лютый авторский произвол.