Глава 22

Распахнув глаза, я не сразу сообразила, где нахожусь. Лёжа на мягком матрасе довольно широкой кровати, непонимающе осмотрелась. Небольшое помещение с серыми стенами. Встроенный шкаф, низкий столик и табурет — вот и вся обстановка. Поёжившись от холода, я села на огромном рассчитанном на габариты марионера корабельном ложе. Моя одежда сложенная стопочкой лежала на стуле.

"Я в каюте" — наконец сообразила я.

Одевшись, вышла в соседнее помещение. Демьян спал, откинувшись на кресле. Подкравшись к нему, внимательно всмотрелась в лицо спящего мужчины. Расслабленным, с чуть приоткрытым ртом, он казался моложе и намного мягче. Но я понимала, что это только иллюзия. Этот мужчина опасен.

Не удержавшись от проказы, решилась на поцелуй. Вот подкрадусь ближе и разбужу поцелуем. Хихикнув себе под нос, я осторожно на цыпочках сделала пару шагов и склонилась над Демьяном, прикрыла глаза и коснулась его сухих губ.

Резкая боль обдала горло. Хрипнув, я поняла, что почему-то задыхаюсь и не могу сделать ни вдоха. Распахнув глаза, увидела перед собой шокированный взгляд жёлтых очей марионера. Замычав, почувствовала, что давление на моём горле ослабло, и я наконец-то вдохнула воздуха.

От пережитого шока ноги подкосились. Я мешком осела у кресла пилота. Рука Демьяна всё ещё сжимала моё горло, но, уже не причиняя боли. Большой палец погладил мою кожу, успокаивая.

— Анита, — наконец выдохнул он, — прости. Сколько раз я уже говорил это, но прости. Я не хотел. Я не понял со сна, что происходит. Это на рефлексах. Прости, солнышко, я не желал тебя пугать или причинять боли.

— Всё хорошо, — сипло прохрипела, глядя на него, — я подкралась к тебе. Хотела, глупая, поцелуем разбудить. Не нужно было так делать.

— Нет, милая, нужно. Мне очень приятно осознавать, что ты хотела поцеловать меня. Прости, это привычка ещё с колонии — реагировать на любое непонятное прикосновение агрессией. Там, хорошая моя, один закон: сначала бей, а потом вопросы задавай. Не ударишь первым, не убьёшь первым — умрёшь сам. Со временем эта привычка забудется, её выместят другие. А пока лучше ко мне спящему не подходи. Но это не значит, что я не жду твоего поцелуя.

Поднявшись, я села на соседнее кресло. Потерев горло, сглотнула. Целовать как-то всё же расхотелось, и Демьян это понял. Его лицо стало таким огорчённым, словно конфетку отняли.

Ничего не говоря более, встала и пошла добывать себе из пищевого автомата пропитание.

— Анита, я тоже голоден, не могла бы ты позаботиться и обо мне, — обиженно по-мальчишески спросил мужчина.

— Конечно, — я кивнула, — только пойму на что тут жать.

Автомат вызвал у меня лёгкое недоумение. Все кнопки здесь располагались как-то иначе, чем в том аппарате, что был на пассажирском крейсере. В недоумении я уставилась на разноцветные мерцающие клавиши на голографическом табло меню.

— Синяя кнопка — одна порция каши, красная — она же, но с дневной нормой витаминов, желтая — витаминный напиток, зелёная выдаст полпорции белковой каши с минералами, — тут же пояснил мне Демьян, — на завтрак нажимаешь зеленую и желтую, на обед — красную и желтую, а на ужин…

— На ужин — синюю и желтую кнопочку, — догадалась я.

— Всё правильно, запомнила?

Я кивнула и мысленно проговорила комбинацию кнопок, связывая их со временем приёма пищи. Чтобы что-то запомнить раньше, я складывала информацию в лёгкие песенки, но со временем что-то простое я стала запоминать и так.

— Ну, если запомнила, то я всё ещё жду завтрак, — напомнил о себе Демьян.

Быстро дважды нажав зелёную и жёлтую клавиши, я извлекла из автомата одноразовые пластиковые коробочки с кашей и два напитка. Отдав Демьяну его порцию, уселась рядом с ним в кресло и принялась завтракать, поглощая абсолютно безвкусную приторную жижу, пахнувшую чем-то резиновым. Напиток тоже не впечатлил. Для такой домашней девочки как я, такая еда сама по себе была испытанием.

Демьян расправился со своей порцией намного быстрее меня, отложив пустую посуду на пол, он лениво откинулся на спинку и прикрыл глаза.

— Ну, по сравнению с тем, что я ел последние восемь лет — это пища богов, — медленно довольно протянул он.

— По сравнению с тем, что я ела последние двадцать пять лет — это адская кухня, — поделилась я своими впечатлениями.

Демьян рассмеялся.

— Какая ты привереда, оказывается.

— Нет, я не привередничаю, но вкус у этого яства, как у покрышки магнокара, — недовольно пробубнила я, — на крейсере это как-то съедобнее казалось.

— Ты пробовала покрышки? — брови марионера картинно взлетели вверх.

— Ты понял, о чём я, — буркнула я в ответ на его подколку.

— Ты бываешь очень смешной. Но соглашусь с тобой — с домашней пищей это не сравнить. Моя мама замечательно готовила, пока была жива. А когда ее не стало, то я ел исключительно в небольшом ресторанчике у дома. Милое уютное место, меню, не меняющееся годами и всегда отменный вкус. Сырники и блинчики на завтрак, суп дня и кусок стейка на обед, жаркое на ужин. Я бы сейчас не отказался от фирменного рагу из барашка.

— А как же твоя жена, разве она не готовила? — вырвался у меня вопрос.

С лица Демьяна слетела вся мечтательность, и я пожалела о том, что задала такой, как оказалась, неприятный вопрос.

— Нет, она не готовила. Несмотря на брак, мы редко виделись; я, признаться, даже не знаю, где обедала она. У неё всегда были какие-то диеты, поэтому холодильник в квартире пустовал годами.

— Сколько вы были женаты? — тихо поинтересовалась я. Мне было так любопытно знать о его прошлом и о женщине, что осталась там. Любил ли он её? Были ли у них дети? Как они проводили время вдвоём? Я ревновала, и скрывать это от самой себя было как-то глупо.

— Восемь лет совместной жизни. Мы познакомились во время одной из операций по зачистке. Нам на шеи повесили молоденькую журналистку с оператором и приказали охранять. Эта бойкая дамочка лезла во все щели, совала свой нос куда не надо и откровенно нас всех раздражала. Но вот лицо и фигурка у неё были что надо. Я пригласил её на ужин, а через полгода зарегистрировали брак.

Услышанное мне не понравилось. В душе снова вспыхнула искрами ревность. Фигурка, что надо, милое личико, — красавица, наверное, раз через полгода уже кольцо на палец ей надел.

— Ты ее очень любил? — задав этот вопрос, я напряглась и застыла в ожидании.

— Я ее вообще не любил, но брак с известной перспективной журналисткой сулил много выгоды. Тебя никто не тронет лишний раз, никто не прижмёт твоё очередное повышение в звании, потому что побоятся, что выйдет обличительная статья. Моя бывшая супруга остра на перо, такого понапишет, что и с генерала звёзды упадут.

— Ты женился по расчету? — искренне удивилась я.

— Да, можно и так сказать. Это был обоюдно выгодный брак. Она получила союз с перспективным военным карьеристом, вошла в семью с известной фамилией: свёкор — генерал, муж — старший офицер. В общем, всё отлично. Так и прожили восемь лет.

— А дети? — выдохнула я.

— Какие дети, Анита?! Дети — это конец карьеры для женщины. О детях и речи не было, — слишком весело ответил Демьян.

— Но как же, — хлопнув пару раз глазами, я собралась с мыслями. — Все женщины хотят детей, — услышанное как-то не укладывалось в моём представлении о жизненном укладе. — Дети — это смысл брака, зачем выходить замуж, если не собираешься обзаводиться малышами?

— Чистая у тебя душа, Анита. Многие женщины не желают рожать по разным причинам.

— Да назови хоть одну, — моё непонимание набирало обороты. Что за дикость? Зачем нужен брак, если не собираетесь жить вместе, обедать и ужинать, заводить детишек, отмечать дни рождения.

— Легко: карьера, фигура, здоровье, нежелание менять уклад жизни и самое распространенное «хочу пожить для себя», — перечислил эти самые причины Демьян; в его устах это звучало так буднично.

Возразить мне было нечем. Я всегда хотела братика или сестрёнку, но именно эти доводы против ещё одного ребёнка в семье и называла мне мама. Она строила бизнес, следила за фигурой, и, вырастив меня, всё твердила, что пришло время пожить для себя. Не успела.

На душе стало больно и горько.

— А ты сам хотел детей? — прошептала я.

— Нет, не хотел. Даже не задумывался об этом. Мои друзья постепенно обзаводились потомством, на их столах появлялись фото с беззубыми карапузами. Я не понимал этого. Даже сейчас с трудом представляю себя отцом.

— Значит, дети тебе не нужны? — мой голос упал. Я-то детей очень хотела, двух, а лучше трех малышей.

— Сейчас я уже не уверен в том, что не желаю становиться чьим-то папой, — Демьян странно улыбнулся. — Со мной в бараке в камере жил мужик, ну не скажу, что отличный парень, так любитель помахать кулаками. Ему на суде дали шесть лет колонии на Палладе или три на рудниках. Он выбрал второе. Весь срок к нему бесконечно приезжали жена и дочери. Вся стена над кроватью была обклеена фотографиями, простенькими такими на цифровой бумаге, а на них улыбающиеся многочисленные внуки и внучки с косичками. Он часами мог тренькать байки об их детстве, помнил, у кого как резались первые зубки, кто какое первое слово сказал, — он замолчал, почесав бородку. — К концу его срока я успел выучить всю семейную подноготную соседа. А когда он вышел, я понял, какой ущербный. Моя стена оставалась голой — ни одной фотографии. За восемь лет ко мне никто ни разу не приехал. Я толком не знал имен невест своих братьев. Не был уверен, есть ли у них дети. Это меня сильно напрягало и раздражало. Карьера моя рухнула и больше ничего в жизни не осталось. Даже хобби. Сплошная пустота и непонятно, чего дальше с жизнью этой делать.

Я сидела и внимательно слушала Демьяна. И как-то не верилось, что у кого-то может быть такое отношение к жизни.

— Но у тебя ведь есть отец, братья. Ты сам говорил о них.

— Есть и отец, и два брата. Младший Кристов позвонил однажды и попросил: если вдруг ко мне наведаются журналисты, его имя не произносить. У него повышение было на подходе, он боялся не получить очередную звезду. Отец и старший Маул ни разу не дали о себе знать.

— Разве так можно? — поразилась я, такое поведение семьи Демьяна меня возмущало.

— Земляночка, — Демьян снисходительно глянул на меня, — я родился в семье потомственных вояк. У нас детей принято с пеленок маршировать учить. И армейские звания нам передаются, чуть ли не по наследству. У марионеров все особенное. И традиции и ценности. Мы еще ходить не умеем, а уже честь отдаем, — Демьян криво ухмыльнулся. — Нас детьми отдают в закрытые военные школы, и первые звания мы получаем там же. Я в двадцать один год уже офицером ходил и отдавал приказы тем, кто был втрое меня старше. Это привилегии марионеров. Мы выше простых марсиан. Мы сильнее и выносливее. Мы отличаемся от вас, землян, физиологически. Способны выжить там, где человек и часа не протянет. В семье марионеров, как правило, нет места нежностям. Нам с детства вбивают в голову мысль, что нет ничего важнее звезд на погонах. Я МАРИОНЕР, милая, не человек и бесполезно меня обмерять человеческими мерками. И тогда, до тюремного срока и рудников, я не думал о детях, жену выбирал, чтобы выгодной была в карьерном росте. Все чего я желал — это получить генеральские погоны до тридцати лет и тем самым побить рекорды всех членов нашего замечательного именитого рода.

Слушая его, я ужасалась. В столь юном возрасте и столько власти. Сейчас я вспоминала те короткие новостные ролики и статьи, что видела и читала когда-то. В них интервью давали марсианские военные, высшие чины. И действительно среди них было много молодых марионеров. Мама как-то даже пошутила, смотря репортаж, что у мальчика еще усы под носом не проклюнулись, а уже капитан.

Значит и мой Демьян был таким же. Нет, я не могла поверить в то, что мой замечательный, нежный и внимательный мужчина, когда-то выбирал жену расчетливо и с прицелом на карьерный рост. Что его родственники поспешили забыть о нем, чтобы не лишиться очередных званий.

— Семья не должна так поступать, — упрямо шепнула я.

— Знаешь, Анита, а я сам бы в их ситуации вёл себя также. Мне не в чем их винить. Я не жертва родственного произвола, я сам такой же, как и они. Мы все такие.

— Нет, — возмутилась я.

— Да, я именно такой и ничего другого от них не ждал и не жду, — уверенно повторил свои слова Демьян.

— Но ты ведь понимаешь, что они не правы! — выдохнула я.

— Нет, солнышко, я не утверждаю, что они не правы. Это их образ жизни. А мне теперь предстоит найти свою дорогу. Я сам себя сгубил. Слишком много высокомерия и амбиций, слишком рано я получил власть.

— Всё равно, неправильно это, — не сдавалась я.

Демьян только рассмеялся.

— Ну, а как было у тебя? Твоя семья… как вы жили? — такого вопроса я не ожидала, но мне было приятно окунуться в воспоминания.

— Замечательно. Счастливо и дружно. Я очень люблю маму, а она обожала меня. У неё был весёлый, но в то же время сложный характер. Она привыкла всё всегда решать сама, и возражать ей было бессмысленно. Но она всегда желала для меня только самого лучшего.

— А отец?

— Ушёл, когда я была совсем маленькой. Не пожелал взвалить на себя бремя в виде больного ребёнка. Мама мало рассказывала о нём — не любила она поднимать эту тему. Знаю только, что после развода он женился снова, и у него родилась ещё одна дочь, тоже больная. Её диагноз намного сложнее моего и девочка всю жизнь прожила в закрытом интернате. В общем, то, что его не было в нашей жизни — даже хорошо.

— Значит, у тебя только мама, и не сложно жилось вдвоём?

— Нет, — улыбнулась я, — у нас был свой преуспевающий бизнес. Мама была владельцем салона, а я занималась текущими делами, ну и, конечно, делала шикарный маникюр. Ко мне очереди расписаны были на месяц вперёд, — прихвастнула я.

— Ууу, — хитро поразился Демьян, — такой хороший мастер?!

— А ты думал! Конечно. Я всегда мечтала стать финансовым аналитиком, а стала мастером маникюра и косметологом. Но очень хорошим мастером!

— Финансовым аналитиком? — Демьян рассмеялся в голос. — Ты шутишь, солнышко?! Я никогда не встречал людей, мечтающих стать финансовым аналитиком. Вот это действительно необычно.

— Почему это, глупости! — возмутилась я. — К нам в салон приходили такие красивые ухоженные деловые решительные женщины в строгих серых костюмах. Мне так хотелось стать такой же. Я ночами зубрила математику, историю Солнечной системы, обществознание. Маме ничего не говорила о том, что готовлюсь в академию поступать. А сама заучивала учебники.

— И как, поступила? — Демьян внимательно слушал мой рассказ.

— Нет, мне не хватило четыре балла для того, чтобы поступить на бюджетную основу обучения. Представляешь! Всего четыре балла, — горько усмехнулась я.

— А ты куда образованнее и умнее, чем я думал, — голос моего мужчины был серьёзен. — Мне до бюджетной основы в Военную Академию не хватило сорока двух баллов, а поступить туда, куда проще, чем в земную экономическую академию. Ты ведь туда документы сдавала.

— Да, туда, — подтвердила я его догадку.

— Понятно, почему ты так обиделась, когда я не дал тебе заполнить бланк на корабль. Я недооценил твой интеллект, солнышко.

— Нет, я обиделась потому, что ты не проявил доверия, которое сам же от меня и требовал, — честно призналась я. — Это действительно задевает. Я слушаюсь тебя во всём, а ты не пожелал даже выслушать меня.

— Я понял свою ошибку, — большим пальцем он погладил моё запястье, — ты очень умненькая, моя маленькая девочка.

Я смутилась и даже немного покраснела от такой похвалы. Уж чего, а комплиментов в моей жизни ещё не было, и, оказывается, так приятно их получать. Приятно и странно волнительно.

— Расскажи мне, что случилось на Земле? Что заставило тебя бежать с планеты и покупать так спешно и необдуманно билет в неизвестную систему? Насколько я успел тебя понять и изучить, тебе не свойственно такое сумбурное и импульсивное поведение.

Смущение пропало в миг, а на его место пришла жгучая боль. В душе леденящим холодом поднимались тоска и чёрная печаль. Поднявшись с кресла, я пересела на колени Демьяна, прижавшись к его груди. Он понимающе обнял меня и погладил по спине.

— Если не хочешь — не говори, я не вынуждаю, — успокоил он меня, — если неприятно или больно, то мы поговорим об этом потом когда-нибудь.

— Что рассказывать, мамы не стало, из дома вежливо попросили убраться, отец предал, — негромко пробормотала я. — Мне кажется, от такого у любого рассудок помутится. Но я сама не понимаю до конца, что тогда произошло. У нас были деньги, были тысячи возможностей улететь с Земли. Но мама так любила свой салон и наш размеренный уклад жизни, что не хотела никуда бежать и что-то менять. Сейчас я думаю, что возможно все дело во мне. Мама боялась, что перемены плохо повлияют на меня. Что я сорвусь, что снова уйду в себя. Необоснованные страхи. Но думаю причина все же в этом, — я замолчала, обдумывая те события, стоило взглянуть на них по-другому. — А еще салон. Мама в него душу вложила. Столько лет упорного труда, радости от того, что появился новый постоянный клиент. Она упорно создавала положительную репутацию, имидж нашему заведению. Я детство почти не помню, но в достатке мы не жили. Мама начинала с нуля. Выкупала здание. Мы сами делали там ремонт. Ее бизнес — это ее второй ребенок. И вот так, все бросить и улететь в неизвестность, она бы просто не смогла. Я не знаю, как бы она пережила потерю дома, салона, бизнеса. Это ее бы убило.

Демьян обнял крепче и прижал к себе.

— Как она умерла? — тихо спросил он. — Без подробностей, просто в двух словах.

Я не смогла удержать слёзы, крупными каплями они скатывались по щекам и падали Демьяну на грудь.

— Я не знаю. Я не смогла даже взглянуть на нее внимательно. Она лежала на кровати. Всё, что я сделала — это укрыла её тело своим любимым детским покрывалом — белоснежным с красивыми яркими снегирями. Мама мне его на день рождения подарила. Все дети хотят игрушек, а мне покрывало подавай. Я не знаю, что с ней сделали. Соседка что-то говорила, но я не слушала. Я поверить не могла в то, что вижу. Надо было ее самой осмотреть, но я не хочу помнить ее мертвой.

— Мне жаль, солнышко, — Демьян легонько поцеловал меня в волосы. — Но всё это уже прошло. По прилёту я попытаюсь разузнать хоть какую-то информацию о твоей маме. Я так понял, что ты не проверила, жива она или нет.

Я, ошарашенная его словами, замотала головой.

— Мы всё выясним и разузнаем где её прах в случае, если она действительно мертва. У меня остались кое-какие друзья, они смогут помочь с доставкой её погребальной урны. Её могилка будет рядом с тобой, чтобы ты могла приносить ей свежие цветы.

Не выдержав, я громко разрыдалась.