Глава 90. Утро вечера мудренее

Ярослава, которой вернули и сумку, и смартфон, позвонила родителям уже поздно вечером, но говорить о том, что с ней случилось, не стала – они бы с ума сходили от волнения, ещё рванули бы ночью в Москву, чтобы удостовериться в том, что со старшей дочерью всё в порядке. – Вот уж не надо мне этого! – рассудила она, сказав родителям, что немного простыла, поэтому и голос такой… Вместо немедленных откровений она решила съездить к ним, как только сможет, и лично обо всём рассказать, но её чрезвычайно тревожил тот человек… – А если он опять нападёт? Он же знает, где я живу… – думала она, ворочаясь ночью на гостиничной кровати. – А если выследит не меня, а потом, когда мои вернутся, опять поймает сестру? Разумеется, от подобных мыслей сильно разболелась голова, и тут в темноте раздался негромкий приятный голос: – И что ж ты, девица, маешься-то? – Кто? Кто здесь?! – вскинулась Яся, перекатившись к краю кровати, чтобы, если что, стать рысью… – Да не волнуйся так, это я здесь! – внезапно в углу загорелся маленький огонёк, который позволил различить… – Мышка? – изумилась Ярослава. – Мышка с фонариком! Как… как в сказке. – Я не мышь, а норушь, – мягко поправила её собеседница. – А что касательно сказки, так ты, знаешь ли, тоже девушка необычная, верно? – Это точно, – признала Ярослава, – просто… просто, наверное, я к себе, в смысле, к нам, привыкла. Любопытство, которые в рысьем виде заставило бы топорщить усы и переступать на месте широченными лапами, в Ясином настоящем обличье попросту запинало головную боль и страх в дальний угол и уселось во главе сознания, сигнализируя о том, что оно уже не отцепится от хозяйки – интересно же, просто сил нет как! Шушана, которая жила долго, людей видела разных, и уж что-что, но разбираться в них умела, этот блеск в глазах Яси узнала легко и непринуждённо, так что через несколько минут они уже болтали как старые знакомые, фонарик был потушен – нечего глаза напрягать при сотрясении мозга, а вот успокоить глупышку – самое милое и нужное дело. Через какое-то время Ярославе стало казаться, что эту удивительную мыш…, ой, в смысле, норушь, она знает всю свою жизнь! А так как собеседница о её делах была явно в курсе, то и разговор пошёл легко и неожиданно доверительно: – И вот как-то я волнуюсь о том, что… что тот тип… что я с ним опять встречусь! Глупо, да? Я столько времени за ним охотилась, я думала, что отомщу! А теперь… а сейчас я… я боюсь, – наконец-то выговорила Ярослава, которая нипочём бы не призналась в этом перед Соколовским, но вот в темноте уютной комнаты, в разговоре с мышкой, которая вовсе и не мышка, почему-то удалось сказать то, что она думала на самом деле! – Бедняжка! – Шушана погладила её по руке лапкой. – Ты не волнуйся, Соколовский его изловил! – Ой, правда? – обрадовалась было Ярослава, а потом пригорюнилась. – Только это всё равно ненадолго – я же в полицию не обратилась, заявление не писала, побои не снимала, да и какие тут побои – у меня же в рысьем виде всё заживает очень быстро! Следов-то уже никаких, разве что сотрясение. Так тот гад может сказать, что я его оговариваю, что сама где-то упала, и всё тут! – Может, поэтому Филипп Иванович и не приказал тебя в полицию везти – доказать что-то с твоими особенностями было бы очень сложно, а твои слова о том, что это он на сестру напал… – Да, конечно, мне никто не поверит! – совсем запечалилась Яся. – Мы тебе верим, – усмехнулась Шушана, – а это сейчас гораздо важнее! Так что ты спи и ни о чём не волнуйся. Он ни тебя, ни твою сестру, ни родителей больше не обидит! – Но как? – Как-то… как-то всё устроится, а точнее, всё устроят, и не думай сейчас об этом! Утро вечера мудренее! Эта несложная присказка прозвучала так привычно, словно полузабытый пароль из детства, так успокоительно, так надёжно, что Ярослава сама не заметила, как успокоилась и уснула. – Аж самой интересно, и что Сокол-то для мердяка придумает! – размышляла Шушана, потирая передние лапки и прихватывая свой крохотный фонарик, подаренный ей Татьяной. – Но что-то уж точно сделает! Соколовский пока и понятия не имел, что именно будет делать с мерзким типом: – Законным путём его не наказать – слово Ярославы против его слова. Причём доказательств на ней уже никаких… Но отпускать его, пусть даже под мороком, чтобы напрочь забыл об этом семействе, всё равно нельзя – он так привык грести мир под себя, что запросто отомстит кому-то другому, да вот хотя бы своему новому начальнику или ещё какому-то следующему. Если уж человек дошёл до такой степени гадости, до такой концентрации падали в душе, то это непременно где-то да выплеснется! Хотя… может и не усложнять… может, его того… Синеватый отсвет от ладони заставил Соколовского невесело вздохнуть – да, в бою или защищая чужие жизни он мог это сделать без последствий, но вот так – нет, ему нельзя. Слишком большую цену придётся заплатить за такое действие… – Вот что ты тут делать будешь, а? – спросил он у зеркала, а потом сам себе ответил: – Не знаешь, что делать, не делай ничего! Тем более что дней пять тот мерзавец совершенно спокойно может половить мух в заброшке – вода там есть – очень приличная лужа, хоть обпейся, так что для этакого хищника все удобства! И вообще, утро вечера мудренее! – усмехнулся он. А утром, утром ему пришлось разбираться с новым сценарием, точнее – с художником по костюмам, который взял и обрядил его героя в… – Да вы смеётесь? Какие лапти! – изумился Филипп Иванович, уставившись на предлагаемую обувь. – По сценарию герой, богатырь, едет к князю, причём во всём обвесе – в доспехе, кстати, шлем такой на Руси не носили – с козырьком действительно был вариант – иерихонка назывался, но стрелка для защиты носа крепилась к основанию козырька, а не к его краю. – Ладно, хорошо… шлем переделаем, но лапти… Я лично видел лапти на богатырях! – И где же, позвольте спросить? – язвительно уточнил Соколовский. – На картине! Причём картина находится в Государственной публичной исторической библиотеке! Там-то лишь бы что не повесят! – упёрся художник по костюмам. – И вообще, лапти подчёркивают то, что богатырь был из народа! Примечание автора: уважаемые читатели, такая картина там действительно имеется. И там реально богатырь, в доспехе и верхом на коне, в лаптях… – Да даже Илья Муромец лапти и доспех вместе не надевал! – Филипп Иванович хмуро прищурился на художника по костюмам. – В сапогах ходил! – Но я видел картину! – упирался тот. *** Бывает так… внезапно принимается неожиданное решение, которое меняет насущный расклад, разворачивая его в новую, совершенно неожиданную сторону. – Хорошо, поехали и посмотрим! – предложил Соколовский, не зная, чем обернётся спонтанное действие… Картина, висящая на лестнице в библиотеке, действительно впечатляла! Причём настолько, что Соколовский ощутил, как его брови медленно, но верно ползут к линии волос – соскучились, видимо… – Хм, про оружие я вам даже говорить ничего не стану – тут из правдоподобного только копьё, и то оно, по-моему, откуда-то срисовано, – вздохнул он, насмотревшись. – Сидит этот несчастный, видимо, на женином красненьком сарафанчике в белый горошек, наброшенном вместо попоны, и поводья отчего-то заменил её же ленточкой… – Какой ленточкой? – опешил художник, который собирался уже торжествовать над вредной звездищей. – Тонкой тканевой. Да вы сами посмотрите – повод всегда, ВСЕГДА делался и делается из кожи, а кожа никогда не будет укладываться такими складками – это только ткань так себя ведёт. Мужик на коне, видать, сидит первый раз – иначе чего у него левая нога в стремени так оттопыривается? А про коня мне и говорить неловко… – А с конём-то что не так? – возмутился режиссёр, отправившийся со спорщиками за компанию. – Про странноватые задние ноги я молчу – мало ли, может, это такой… специальный конь, но вот хвост у лошадей растёт, извините, несколько повыше… Что-то он так воткнут нерационально! Режиссёр присмотрелся, а потом философски развёл руками: – Н-да, конь такого обращения однозначно не заслужил! Короче, если там такой конь, то на мужике и бальные туфли могли оказаться! А, кстати, где вы, Филипп Иванович, про сапоги Ильи Муромца читали? Соколовский легко процитировал и отрывок, и источник назвал, режиссёр хмуро покосился на художника по костюмам и приказал: – Чтоб сегодня же заказал сапоги! И эту… иерихонку переделай! Я ж тебе говорил, что если по твоей конструкции чем-то сверху треснуть, то богатыря даже побарывать никому не надо будет – его собственный шлем прикончит! И вообще, про лапти мне больше не говори! Вот так и рождаются фейки! – Да я ж не успею! – загудел художник, остро жалея, что вообще вспомнил про эту картину. – А ты успевай! – режиссёр прихватил подчинённого за локоть и поволок вниз, для обсуждения того, а куда это делись деньги, однозначно выделенные на нормальную обувь главного героя… Соколовский, понимая, что его присутствие сейчас будет лишним, неспешно спускался по лестнице, а потом, покинув здание библиотеки, шагнул в сторону от режиссёра, впавшего в раж, и его очень невесёлого подчинённого… – Пройдусь пока – они, похоже, надолго, – рассудил Сокол, нацепив тёмные очки. Он прошёл совсем немного, но ощутил на себе взгляд, полный такой ненависти, что она, кажется, аж липла к затылку. – И кому же я так не по нраву? – Соколовский сделал вид, что его очень заинтересовала одна из витрин – остановился и подошёл к ней поближе, очень скоро различив в отражении источник этих эмоций. – О как… – усмехнулся он, – мир тесен, жаль только, что в нём так много странных особ. Странная особа смотрела на него не отрываясь, да так, что, кажется, только и мечтала сжать пальцы на его горле. – И что ж ей такое плохое успокоительное-то прописали? – вздохнул про себя Филипп. – Какое-то бракованное. Хотя… похоже неуважаемой Юлии Львовне Римляновой нужно бочку этого успокоительного, причём не пить его, а макнуть её туда. Он не имел привычки долго размышлять о подобных людях – иначе всю жизнь только тем и занимался бы, что думал о своих родственничках, так что сделал вид, что не замечает спрятавшуюся за деревом Римлянову, спокойно вернулся к машине и отправился обратно на съёмочную площадку. Вечером он собирался зайти и поужинать в знакомом ресторане, рядом с киностудией, даже уже отправился к нему, нырнув в сквозной двор, чтобы срезать путь, и вдруг почуял знакомый запах… – Что? Опять она? Что-то у меня сегодня сплошные странности встречаются… – лениво подумал он и тут же напрягся – его родовое чутьё внезапно взвыло, однозначно сигнализируя о серьёзной опасности. – Филипп! – пронзительный голос не заставил его обернуться, напротив… Сокол чётко ощутил приближение острой угрозы сзади слева, метнулся в сторону, краем глаза различив летящую на него жидкость. – Стой! Стой! Я тебя всё равно достану! – истерично заверещал женский голос. – Я тебя уничтожу! Всю твою смазливую морду сотру! Прожжённый кислотой дорогущий пиджак, разумеется, не смог защитить своего хозяина, до которого всё-таки долетело несколько капель едкой жидкости, но Соколовский даже не поморщился – да что там, воды-то у него полно, так что плечо он восстановит моментально, зато при виде перекошенного от ненависти лица Римляновой ему в голову пришла очень интересная идея. Юлия ожидала чего угодно, но только не того, что проклятый Соколовский каким-то непостижимым образом оказался у неё за спиной, перехватил руки, в которых была ещё ёмкость с кислотой. – Нет-нет, больше плескать ты ничего ни в кого не станешь. Я давал тебе шанс свалить подальше от меня и жить спокойно, но ты ж не хотела… – Я не могу жить спокойно, пока ты… ты морочишь головы женщинам! – прошипела Римлянова. – Если бы ты ещё знала, КАК я головы морочу, – почти нежно прошептал ей Сокол на ухо. – Но раз ты так активно напрашивалась, хорошо, я тебе покажу это! Тем более что так от тебя хоть какая-то польза будет, не всё ж небо коптить да злобничать на весь белый свет. Отдай склянку, опусти руки и сделай лицо нормальным… ну, ладно, максимально нормальным. Через несколько минут из подворотни вышла абсолютно спокойная и уравновешенная Римлянова, которая добралась до ближайшей станции метро, спустилась туда и отправилась в хорошо известный москвичам парк. Соколовский, снявший пиджак и небрежно накинувший его на пострадавшую сторону, позвонил и вызвал Крамеша, не рискуя садиться за руль с обожжённым плечом, и решительно отправился домой – привести себя в порядок и переодеться перед построением сцены под названием «Ни одна мышь не плоха». – Главное, Шушане эту фразу не говорить… – посмеивался Соколовский, обработав пострадавшее плечо и отправив испорченную одежду в мусор. Он уже раздал указания подчинённым, и они выдвинулись к месту действия, а сам Филипп с удовольствием поужинал, отметив, что готовка Тины однозначно ничуть не хуже ресторанной, а затем, когда на улице окончательно стемнело, вылетел в парк – что ему городские пробки, если под крыльями привычно гудит ветер, а внизу расстилается ярким ковром ночная Москва?