Глава 96. Сорочья западня

Открытое окно всегда интригует, а уж окно, распахнутое там, куда очень хотелось попасть, для сорок вообще необоримо притягательно! Вот и притянуло оно этих сорок так, словно их внутрь пылесосом втянуло! Три чёрно-белые птицы влетели в комнату, закружились по ней, недоумевающе перекрикиваясь – пустое помещение их смутило. Впрочем, стук оконных створок, захлопнувшихся за ними, смутил гораздо больше – закрытых помещений сороки не любили… Первая птица, сделав круг у окна, упала на пол и подскочила с него молодым черноволосым парнем. Парень кинулся к окну и начал дёргать ручку. – Не получается! – крикнул он братьям, которые тоже приняли людской облик и заторопились помогать. – А вот не надо окошко выламывать! – голос сзади заставил их подпрыгнуть и развернуться к говорящему. – Сила есть, а ума так и не нашли? Бывает, бывает… правда, как правило, заканчивается не так уж хорошо… Соколовский, которого только что тут не было, стоял у стены, небрежно прислонившись к ней плечом, и с явной насмешкой рассматривал незваных гостей. – Сокол! – обрадовались все трое. – А мы как раз к тебе! – Да-вы-что… И кто бы мог подумать! А я так надеялся, что вас просто ветром занесло! – Нее, мы точно к тебе! Мы ж поговорить хотим! – Так я с вами уже поговорил, и даже сказал, чтобы вы ко мне близко не подлетали! – Нет! Ты сказал, чтобы мы к твоей квартире не подлетали, а это не квартира! – с полнейшей убеждённостью заверили его братья. – А про гостиницу ты точно ничегошеньки не говорил! Мы специально запомнили! Соколовский, припомнив свои слова, был вынужден признать, что таки да… про гостиницу он не говорил! Равно как и про съёмочные площадки, автомобили, рестораны, клубы, кафе и прочие места, где его можно встретить. – Н-да… а я вас недооценил! – процедил он. – Так не ты один! Нас вообще почти все недооценивают! – радостно заверили его сороки. – Ну вы и… сорокопуты! – Нее, сорокопуты – это другие птицы! – с полнейшей серьёзностью сказал ему старший из братьев. – Я в курсе, – мрачно отозвался Соколовский. – Но про ваше предложение уже всё сказал! – Так ты же не дослушал! – вразумил собеседника средний братец. – Нас почти все недослушивают, – добавил младший, чтобы тоже поучаствовать в разговоре. – Как я понимаю этих «всех»! – признался Сокол. – Понимаю и поддерживаю! Раз уж я забыл вам запретить появляться в доме, наказывать на первый раз не буду. НО… Чтоб я вас больше не видел у себя в квартире, около неё, в гостинице и около неё, в… – Неее, раз уж мы сюда влетели, то дай нам договорить! Мы же не просто так! Мы же на этот раз не просили у тебя денег! – Дааа? – искренне удивился Филипп Иванович. – Чесслово! И золота тоже! – Невероятно! – чужая безграничная наглость, помноженная на настырность и исключительную простоту, его как-то даже восхитила. – Да, мы такие! – с гордостью признались братья. – Мы невероятные! И мы хотим, чтобы ты нас продюсировал! – ЧТО? – изумить Сокола дорогого стоило… Он даже передумал выкидывать их прямым лётом из окна второго этажа – в людском, разумеется, виде, а ведь только что собирался так и поступить! – Мы решили петь! – торжественно заявили ему братья. – Ужасно! – Филипп взялся за виски. – Нет! Классно! Нам очень понравилось! – Да кто бы сомневался! Остаётся только узнать, пережили ли это ваши слушатели? – Всем понравилось! – заверили его сороки. – Да-да, мама ваша была очень рада… – Нет! В смысле, мама, конечно, тоже очень рада, но и не только она! Мы даже людям пели! – И остались битыми? – Нет! Нам ДАЖЕ деньги заплатили! – Чтобы вы замолчали? – предположил Соколовский. – Нет! Чтобы мы ещё спели! – Не верю! – Соколовский как никогда понимал Станиславского с его пресловутым неверием. – Да мы сами прямо удивились! – простодушно выпалил младший из сорок, получивший за это выступление дружный пинок от старших братцев. – Короче, нам нужен кто-то, кто будет нас продвигать! – заявил старший. – Продвигать? Это я запросто! – обрадовал их Сокол. – Вот прямо сейчас и продвину из окна всех троих! – он даже рукава засучивать начал, чтобы удобнее было, но тут сороки, сообразив, что их доводы как-то не убедили оппонента, решили пойти с козырей. Они переглянулись, старший добыл из белых брюк смартфон, шустро включил бодрый музон, и все трое начали под него подпрыгивать… Филиппа Ивановича это ничуть не смутило бы, если б он не узнал мелодию… Нет, слова были не те, правда, можно сказать, что их и не было – набор отдельных восклицаний, пусть даже и весьма бодреньких, на песню никак не тянул, но мелодия, ритм… Короче, он не мог ошибиться. – Ну и наглые же плагиаторы! – даже с каким-то восхищением произнёс Соколовский, отлично помнивший хит двадцатипятилетней давности, звучавший буквально из каждого утюга… – Натуральные сороки! Правда, братья его не расслышали – вот уж что-что, но певческому делу эта компания отдавалась со всем пылом души. Сокол, услыхав легчайший шорох даже через шум, который производили сороки, прыгавшие и азартно вопящие под музыку, покосился в ближайший угол и увидел Шушану, которая беззвучно хихикала, прикрыв лапочкой нос – судя по всему, она тоже узнала мелодию… – Ну как? – мелодия закончилась, и братья с сожалением перестали её «сопровождать», уставившись на слушателя. – Понравилось? – Что именно? Мелодию вы спёрли у румын, слова… их вообще, можно сказать, нет. Движения? Ну, прыгаете вы активно, даже заразительно, пожалуй, – Сокол умел признавать сильные стороны, – но для того, чтобы вас продюсировать, этого как-то недостаточно! Сороки переглянулись… Они, похоже, не сомневались в успехе – главное было заставить Сокола их выслушать, но вот что делать теперь, столкнувшись с неудачей, они не знали. – Ты… ты узнал мелодию? – растерянно спросил у Филиппа средний. – Разумеется. И другие тоже узнают! И делать так категорически запрещено! – Но мы… мы же её немного изменили! – Ещё хуже! То есть вы прекрасно знали, что спёрли, и пытались замаскировать это! И ещё посмели пытаться втравить в это меня! – Сокол стал выглядеть настолько угрожающе, что братья попятились к окну, а самый младший так и вовсе снова начал его дёргать, пытая открыть. – Да мы ж ничего плохого не хотели… мы просто… нам мама сказала, что больше кормить нас не собирается! – «спалился» младшенький. – Сказала, чтобы мы шли работать, а мы… не получается у нас. Гонят все! А вот петь получилось! – А! Так это вы так работать жаждете? – «осенило» Соколовского. – Эээ… ну не везде… и не то чтоб прям жаждем! - замялись братья. – У нас скучные работы как-то… не идут, короче! – Скучные, значит, не идут… а не скучные – идут? – Прямо летят! – обрадовались братья. – И особенно петь нравится! – Что вам нравится, а что не нравится, это пусть ваша мама у вас спрашивает! – безжалостный и жестокий Соколовский буквально вдребезги разбил надежду сорок, и ведь, что удивительно, без малейших угрызений совести! – Короче, проваливайте! И запомните, что я вам запрещаю появляться у моего… – Сокол! Со-ко-л! – завопили все трое, напрочь заглушив слова Соколовского. – Мы это… мы готовы у тебя что угодно делать! – Для начала, – тихо пробормотал старший брат, решивший, что сейчас надо закрепиться, а потом они всё равно вернутся к своим музыкальным планам! Соколовский сделал ещё шаг к невыносимым птицам, те синхронно попятились, причём, младший уже даже на подоконник уселся и прижался к стеклу неподдающегося окна, и тут Филипп Ивановича осенило! – Так… я могу вам дать РАЗОВУЮ работу! – внезапно усмехнулся он. – Берём! – сороки вообще слово «дать», обращённое к ним, очень любили и уважали. – А заплатишь? – Едой, – разрушил их надежды Сокол. – А переночевать можно? – тоскливо протянул младший. – Мама сказала, что мы её очень достали… Просто невыносимо уже достали! – Ладно, переночевать можно, но в перьях и на чердаке! – Соколовский не собирался отдавать этим гениям-разрушителям какой-то из номеров. – Спасибо! А что за работа? – наконец-то догадался спросить старший, заботливо пряча в карман драгоценный смартфон с их будущим хитом – его просто надо ещё немножко переделать, чтобы уж никто не догадался, и… мир известности будет их ждать с распростёртыми крыльями! – У меня есть щука, которая потребила одно экспериментальное зелье, за ней надо поухаживать – причём делать только то, что я скажу, – объяснил Сокол, который не собирался для экспериментов жертвовать никем из своих подкрыльных, а что ждать от щуки, пока было не совсем понятно… – Щука? Это типа рыбка такая? – удивились сороки. – Она самая! – усмехнулся Соколовский. – Да запросто! Одной лапой! – Как скажете, – пожал плечами Филипп Иванович – в самом деле, если кому-то своих лап не жалко, он-то тут при чём? Так и получилось, что через полчаса сороки летали по практически пустой чердачной комнате, в которой из мебели был только стол и три стула, а потом на столе возникла еда, и братья прямо-таки клювами зарылись в миски – последняя из их идей закончилась плоховато, и матери пришлось опять выплачивать за них приличные деньги. Так что, по крайней мере пока, возвращаться домой было несколько неразумно – семейный ресторан «Матушка Сорока» и его хозяйка должны были слегка отдохнуть от их троицы. *** Осенняя ночь пропускала в окна свет фонарей, Ярослава, умученная выполнением кучи институтских заданий разом, мирно спала, а вот Рита раз за разом проваливалась в сновидение, которое неизменно заканчивалось её кошмаром, и на контрасте с восхитительным днём, прожитым ею, это было ещё страшнее. – Да что же это такое? Неужели это никогда не закончится, – беззвучно всхлипывала Рита, обнаружив, что в очередной раз проснулась уже в рысьей шкурке. Терентий, который весь вечер дремал рядом, куда-то ушёл, сестру будить было жалко, родителей – тем более, так что Маргарита страдала в одиночестве. А между тем, кот, который решил, что ему полагается как следует подкрепиться – надо же поддерживать достойные объёмы, откушав законный ужин, отправился искать Басину. – А то, как же так – она же пока даже не в курсе, что я не просто кот, а ого-го какой кот! Не всех же котов рисуют на картинах, – думал он, жалея только о том, что не может взять бесценное произведение искусства и отнести Басе на показ – лапки у него. Басина была в тереме – внезапно поняла, что ей не хватило осени, которую можно потрогать лапой, в которую можно нырнуть, скрывшись от всех, прошуршать шагами по сухим листьям, забраться на дерево, чтобы быть ближе к звёздам, а то и вовсе уйти в лес. Она любила быть частью ночи, когда всем телом ощущаешь даже самый лёгкий ветерок, слышишь даже самый тихий шорох, когда ты – сама как эта ночь, неотвратимая, настороженная и безмятежная одновременно, когда ты плывёшь в многообразии запахов, звуков, понимая, что тебя ждёт тёплый дом, а в нём – человек, к кому можно и нужно прийти… – Да, пусть она сейчас не в тереме, а у себя в квартире, но от терема до Татьяны – всего-навсего девять длинных прыжков! – думала Бася, спугнув упитанного ежа, который топал по лесной тропке с таким шумом, словно это и не ёжик вовсе, а коник… Басина мало говорила об этом, но она сразу ощутила, кто именно ей нужен изо всех, кто живёт в норушном доме – человек, к которому можно всегда вернуться, что бы с тобой ни случилось по дороге, принести всё, что тянется за тобой, и тебя примут, да не просто, мол, заходи, ладно уж, а примут сердцем, ласковыми руками, беспокойством и тревогой за тебя… наверное, всем тем, что так просто и непостижимо сложно – человеческой любовью. Видимо, именно потому, что она внезапно это вспомнила, Бася, которая сегодня зашла довольно далеко и даже узнала кое-что интересное, со всех лап понеслась… ДОМОЙ. Мимо сосен и елей, берёзок и осин, мимо ольховника и ив, мимо озера, лежбища здешнего свойского волка и его приятеля ворона, мимо сверкнувшего глазами сторожевого филина, а потом одним махом на удобно стоящую сосну и вниз с неё – прыжком через забор, а потом в приоткрытую форточку терема и нырком во встенную дверь – к Татьяне! Правда, стоило ей только добраться до своего человека, услышать сонное дыхание, нырнуть под её руку, прижаться, чуть-чуть полежать с прикрытыми глазами, как в комнату ввалился Терентий, топающий, как тот самый недавний ёж.