39. Макс

Никогда не понимал этих приторно-слезливых выражений, например, как: «Задыхаюсь от любви». Глупое оно, мне трудно даже нарисовать себе эту картинку. А сейчас лежу рядом с ней на кровати и натурально не хватает кислорода. И дело не только в улетном сексе, когда сорвало все тормоза от мысли, что это в последний раз. От жажды слиться в одно целое, как будто это поможет удержать ее. А в том, что она пробормотала после, отчего дыхание снова перехватило, а сердце вырывалось из груди, видимо, послушать поближе ее тихое признание.

Перегрузка моего нетренированного мозга грозила вырубить мыслительный процесс окончательно. За пять минут такие качели! То «я так тебя люблю, Максим», то «нам не по пути, не хочу портить тебе жизнь».

Было бы там что портить.

В какой-то момент осознаю, что веду себя как те же качели. Катя, уходи — Катя, не уходи. Сколько раз я переобулся за последний час? И даже за последние пять минут? Сам же не готов ее отпустить, тем более после ее признания, а продолжаю по накатанной отталкивать ее.

Нарядная такая, в моей футболке, полезла за ключом, а я понял, что не выпущу, пока не узнаю все причины ее сомнений. Они точно не во мне, иначе Катя бы мне высказала за связанные руки, а в ее искаженном восприятии самой себя.

— Тут записка. Тебе.

Мне не до записок было совсем, но на автомате взял свернутый листок и уставился на него, кажется, перезагружая мозг. Первая мысль была: с какой стати они все лезут в мою жизнь? Каждый первый считает своим долгом ткнуть меня носом. Каждый первый знает, что мне нужно и что мне делать. Идите все… займитесь своими делами! Я знаю, чего я хочу. Осталось выяснить, чего хочет Катя.

Пока я подвисал, Екатерина — ну а как еще назвать женщину со стеком в руке? — ходила по комнате, с любопытством разглядывая все, размахивая нехитрым аксессуаром. А я с трудом сдерживал смех, глядя на эту маленькую развратницу.

— Помочь? — не выдержал я, когда она нашла «Бабочку».

— Не-а. Прочитал, что тебе написала Лика?

Вроде и обычный вопрос, но в голову, как змеи, поползли опять невеселые мысли.

— Катюш, а ты сюда пришла, потому что тебя подружки надоумили?

— Я не знаю. Они все время говорили, что я такая же, как все. Что это все неправда, что люди вешают нам ярлыки только потому, что мы унаследовали гены своих родителей. Что в вашем мире я могу быть на равных с другими.

— Он такой же наш, как и твой. Чего ты боишься, Катюш?

— Что мои дети родятся нездоровыми, — застыв как статуя, тихо сказала Катя.

— И что? Не любить их, что ли, из-за этого? Мы их вылечим, здоровей меня будут. Не прокатила отмазка, дальше.

— То есть тебя не пугает это?

— Катя, ты такая еще глупенькая. А тебя ленты не пугают?

— Не очень. Ты же не вколол мне галоперидол, — пожала плечами Катя, а я, подобрав челюсть, попросил:

— Катя, а расскажи, как ты жила в детском доме. Я и сам все знаю, но лучше сама расскажи.

— Не хочу, — насупилась Катюша, я не выдержал и, усадив на колени, прижал этого котенка, прошедшего ад и сохранившего в себе больше человечности и добра, чем многие, жившие спокойной сытой жизнью. Похлюпав носом, Катя все же решилась:

— В детском доме живут по своим законам и понятиям. Мы мало понимали, как живут в нормальном мире, только со слов детей, попадавших к нам, когда были уже немаленькие. Но и то не представляли, как тут жить. У нас дрались не до разбитого носа, а до сломанной руки, ноги, ребер. Иногда стенкой на стенку. Если не слушаешься воспиталок, то они говорят старшакам, кого поставить на место — ночью. Примерно каждый второй попадал в психушку. Иногда сами не выдерживали, но чаще, когда за то, что шли против воспиталок и старшаков, им связывали руки и вкалывали галоперидол, потом уже отправляли в психушку. Часто могли связать на всю ночь, от этого затекало и немело все до невыносимой боли, как будто все горит огнем, но пошевелиться не можешь.

Картинками в моей голове этот нечеловеческий беспредел парализовал, леденящими щупальцами оплетая с головы до ног, и втыкал в сердце нож по самую рукоятку. Чем больше Катя рассказывала о себе, тем отвратительнее я себя чувствовал. За все, что говорил ей, за все, что о ней думал.

— Меня почти не трогали, потому что много гематом оставалось, а я же на учете была в больнице. За мной постоянно наблюдали врачи и осматривали. Но я и сама не особо задира, я тихоня. А вот Лерке поначалу сильно доставалось, она дерзкая слишком. Но потом все поменялось, и нашу восьмерку вообще никто не трогал. Мы так и не поняли почему.

— Катюш, прости меня, — собирая слезы с бледных щек и красного носика, попросил я.

— За что? — округлила заплаканные глаза Катя.

— Я обижал тебя. Но не со зла. Дурак прост…

— Обижал? Да ты сделал для меня столько, что мне за всю жизнь не рассчитаться! Ты самый добрый на свете, хоть и шифруешься под монстра. Но я тебя раскусила.

— Неужели? — улыбнулся я моей мисс Марпл.

— Я сначала тоже думала, что ты самый заносчивый и злой на свете. Но потом увидела, какой ты настоящий, Медвежаец! И я знаю, что ты пожертвовал карьерой ради помощи Саве. И рисковал жизнью из-за Ника. И вообще, ты всегда всем помогаешь просто так, даже в ущерб своим интересам.

— Это ничего не значит. Просто у меня раньше не было смысла в своей жизни, Катя.

— А что тебе написала Лика?

— Катя, мне не до записок. Меня сейчас моя женщина интересует и волнует, гуляя в моей футболке, с аппетитным голым задом.

— Ты мое платье порвал, в чем мне еще гулять?

— Не отвлекайся. Что значит, я тебе не показал настоящего монстра? Ты не заметила, что это необычно? С веревками, то есть с лентами.

— Рвать платье показалось… странным. И мне его очень жалко. А с лентами — это необычно? — заинтересованно осматривается Катя, находя глазами место лайт-версии моих игр и разбросанные вокруг полоски ткани.

— Смотря для кого. Для отъявленных моралистов, наверно, необычно. Для остальных — ничего удивительного, даже если сами не пробовали. А для тебя?

— Ты же в курсе, что я еще не очень опытная, — пожала плечами Катя, но хитринку в глазах спрятать не успела, маленькая, а уже пытается мной вертеть. И мне это нравится. Особенно, что неопытная.

— Я заметил. Царапаешься еще вот, например…

— А что нельзя? А почему?

— Э-э-э… Ну… это меня отвлекает. Понимаешь?

— Ну, наверное… мне же пока не с кем сравнить.

— Катюша! Я тебя сейчас навсегда тут привяжу! Я тебе заранее могу сказать — я несравненный!

— Я догадалась почему. Ты не любишь царапки, потому что кожа чувствительная. А что еще нельзя?

— Все остальное можно.

Вместо ожидаемых: «Ур-рра-а! Побежали скорее в ЗАГС!», Катя занервничала опять, и, встав с моих коленей, начала бродить по комнате, на автомате хватая все подряд и смотря сквозь предметы, ставить обратно. Интересное применение игрушкам, такого равнодушия они еще не видели.

— Максим, ты подсознательно так считаешь, раз ты такое про меня говорил…

— Катя, о себе я говорил такое в миллиард раз больше. Это тебе надо переживать, что придется провести со мной всю жизнь.

— Вот! Ты опять это делаешь! — выставив руку вперёд, как мушкетер со стеком вместо шпаги, воскликнула Катя. — Ты опять хочешь меня обмануть?

Зрелище было невероятно забавным: вчерашняя девственница с БДСМ-аксессуаром грозит мне интимной расправой.

— А что ты сейчас хочешь? — поинтересовался, кусая губы, чтобы не ржать.

— Ты не ответил, Медвежаец.

— Ты тоже.

— Я первая спросила!

— Какой же ты еще ребенок, Катя! Нашлепать бы тебе по заднице!

— Только если не больно.

— Катя, бл… б… блин! — возмутился я, откидываясь на подушку и второй накрывая стратегическое место.

Малявка забралась ко мне на кровать, укладывая голову рядом на подушке, призналась:

— Я сюда пришла не из-за того, что говорили девочки. А из-за того, что сказал ты. И из-за того, что мне три дня не давал спать соседский мальчишка Колька, принося мне рано утром один цветок от онаниста.

— Вот ведь, засранец! Я ему сказал — от анонима!

— Да? Ну, тогда я бы, наверное, не догадалась, что от тебя, — рассмеялась Катя и, ловко вывернув мою руку, привязала к спинке кровати лентой. Аккуратно расправив бантик. Ну вот как с нее не угорать? Пигалица моя ненаглядная.

— Катюш. Я уезжаю играть в «Ювентус», в феврале трансферное окно. Поедешь со мной?

— Я… хочу быть с тобой.. все равно где, — привязывая вторую руку, ответила Катя.

— Да это понятно. Кто же откажется, когда так любят — больше всего на свете — и клянутся сделать самой счастливой?

— Знаешь, в чем я точно уверена?

— В том, что без тебя погибнет последний Медвежаец?

— В том, что с тобой мне никогда не будет скучно. И что я люблю тебя навсегда, — прошептала мне в губы Катя и не дала себя поцеловать. Кажется, я нарвался на ответочку.

Катюша прохаживалась по комнате в поисках подходящего орудия пыток и подняла записку Лики.

— «Этот ребус мне не разгадать. Только ты знаешь на него ответ», — прочла она вслух, — и какой тут ответ? — поинтересовалась Катя, поворачивая ко мне лист с напечатанным там фото Кати в белом платье и меня со знаком вопроса вместо головы.

Конечно, я понял хитрый ход Лики: заставить меня представить на своем месте другого, что в принципе было невозможно. Никому я не отдам эту нежную, хрупкую малявку. Она так настрадалась в жизни, что только я могу это исправить. И подарить ей самые лучшие моменты, которые сотрут в ее памяти весь ужас, выкорчуют с корнем все ее страхи. И только я могу ей доказать, что она не только такая же, как все, а в триллион раз лучше. Потому что я знаю и понимаю ее, как никто другой.

— Катюш, а мне неудобно делать тебе предложение привязанным. Так что соглашайся и прыгай ко мне скорее.

— А это тебе зачем? — размахивая дилдо, интересуется Катя.

— Катюш, положи на место, — на всякий случай развязывая руки, прошу любопытную малявку, — у меня тут получше есть.

Катя, прищурив глаза, двинулась ко мне с этим грозным оружием, нахрена я его купил?

— Катюш, выкинь этот маломерок! Он нам не пригодится! Я тебе царапаться разрешу! Катя, я тебя привяжу и накажу!