Глава 23

Даша

Натягиваю пустой пододеяльник повыше, накрываюсь им с головой и отворачиваюсь. Куда бы я не приткнулась, лунный тревожный свет повсюду, от него никуда не спрятаться. Желтым свечением пробирается под опущенные веки, настойчиво касается кожи.

Мавроди елозит в клетке. В тишине ночи каждый его шорох воспринимается острее. Он не спит. То ли от полнолуния, то ли я слишком громко думаю.

Сна нет. Водитель Астаховых привез меня три часа назад, эти три часа я старательно пытаюсь уснуть, но куда там… Я перекрутилась вокруг себя сотню раз и пересчитала всех парнокопытных столько же.

Юлой вращаюсь в постели, не находя себе места. Раздражает все: и луна, и хомячья возня, и ветер, залетающий в форточку и сквозняком гуляющий по коже. А может, это лишь оправдания тому, что я не хочу здесь находиться. В квартире Бондаренко, человека, которого…не хотела бы знать никогда! Никогда!

Я хочу домой, хочу к маме. Хочу обнять ее и спросить: «Что с ними со всеми не так?». С мужчинами, окружающими меня. Или со мной, может, не так?

Именно сейчас я чувствую себя одиноко. Мне обидно и стыдно. За вечер, который испортила Заре, заставив поехать домой. Обидно, что этот вечер мог бы стать и для меня чем-то особенным. Обидно за Женю. Ведь он мне понравился, и у нас могло бы что-то получиться. Хотя бы дружить. Да, мы могли бы дружить.

Обнимаю подушку.

Яростно сбрасываю с себя пододеяльник и сбиваю его в ногах.

Мне то жарко, то холодно, то душно, воздуха не хватает. Будто на грудь тонну кирпичей положили: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Растираю ладонью — не помогает.

Время в телефоне показывает четвертый час утра.

Бондаренко до сих пор нет.

Пусть бы вообще не приходил! Не хочу его видеть! И никого на хочу.

Сегодня выходной, воскресенье, и я планирую провести его в комнате.

А, может, мне вообще стоит уйти? Вернуться к брату?

Кажется, я совершила ошибку, когда решилась на этот безумный поступок. Я хотела совершать ошибки и набивать свои собственные шишки, но не думала, что это так больно.

Мысли кружат голову, от этого головокружения к горлу подступает тошнота.

Снова переворачиваюсь на бок и смотрю на луну. Она слепит, и этот свет…неприятный, раздражающий. От него кожа чешется. Зудит, и я вся маюсь.

Уже несколько раз приняла душ, этот зуд не смывается. Как и вкус Бондаренко, черт бы его побрал, на моих губах. Как бы я ни старалась, не стирается. Он как грех. Его вкус, как грех, не стирается.

В моей жизни были поцелуи. Больше робкие, неумелые, смешные и слюнявые. Такие, которые забываются. И сегодняшний с Бондаренко я хочу забыть! Вычеркнуть! Я хочу настоящие. Чтобы с любимым. Чтобы меня любили, и я любила. Чтобы сердце замирало от нежности, а не ребра проламывало от ужаса. Чтобы от поцелуя кончики пальцев на ногах поджимались. Чтобы воздух один на двоих…А не так, в качестве забавы и развлечения. Или чем он там занимается? Покуражиться, поглумиться — в этом смысл его жизни?

Дурак!

Какой же ты дурак, Бондаренко! Четыре часа утра, где ты мотаешься?

Да хоть где.

Мне-то что?

Шумно выдыхаю и…замираю.

Приподнимаюсь на локте и прислушиваюсь.

Показалось?

Нет, не показалось. Скрежет ключа в замочной скважине. Входная дверь открывается. Закрывается одновременно с чувством секундного облегчения от того, что давящий булыжник в груди разбивается, позволяя дышать. Чувствую какую-то робкую радость. Мимолетную, тоненькую радость.

Всего на секунду, пока не слышу женский, порхающий смех. А следом мужское шипение в ответ, и снова девчачье хихиканье.

Возня в прихожей.

Шаги. До его комнаты. И дверь в его комнату закрывается. За стеной слышу их голоса: женское щебетание и его грубые односложные ответы.

Там, за разделяющей наши комнаты стеной, я слышу ее протяжный стон, и тогда меня прорывает. Как речную плотину, как долго мучающий нарыв.

Накрываюсь подушкой. Утыкаюсь носом в матрас. Уши закрываю ладонями. Чтобы не слышать, как он и она…там, за тонкой перегородкой…

Но я слышу и вижу. Под крепко сомкнутыми веками вижу, как руки Германа обнимают эту девушку, и она почему-то блондинка, как он целует ее, и ей нравится. Ей все в нем нравится.

Жмурюсь крепко-крепко, а под щекой мокро-мокро. И в носу тоже мокро. И щиплет.

Уши сильнее зажимаю, и глаза зажимаю, а слезы все катятся, катятся даже тогда, когда входная дверь громко захлопывается.

А потом снова шаги.

Близко-близко.

Затихают у моей комнаты. Прямо за дверью.

Секунда.

Две.

Три.

Отдаляются.

И дверь закрывается…в его комнату.