Глава 24

Даша

Осторожно приоткрываю дверь и просовываю голову в проем. Прислушиваюсь к звукам. На полу коридора пляшут солнечные лучи, кроме их мельтешения никакого движения, никаких звуков.

В квартире тихо, я понятия не имею, одна ли я здесь или нет. Мой уставший, изможденный организм дал слабину, и меня все же сморило практически сразу, как только за Германом закрылась дверь в комнату и за стенкой стало тихо.

Меня отключило так, что проспала до десяти утра. Подобное мне несвойственно, я привыкла вставать рано. Люблю раннее утро, после темной ночи оно делает мир ярче и красочнее, подкидывает умные решения тому, что еще ночью казалось безвыходным.

Сейчас мое решение — я никуда не уйду! Не дождется. С Бондаренко у нас уговор, который дороже денег, а у меня еще и принцип.

Два месяца, Шольц.

Два месяца — разве срок? Я брата два года терпела, а два месяца — как плюнуть, просто постараюсь минимизировать наше с Германом пересечение.

Я так решила. Сдаться — проявить слабость, а она еще никогда и никого не украшала.

Сделав наружу шаг, смотрю на запертую дверь в хозяйскую комнату, а потом быстро ныряю в уборную.

Закрываюсь на защелку.

Когда смотрю на свое отражение в зеркале, едва узнаю себя: вчерашние локоны висят переваренной лапшой, под глазами синяки и отеки. Умываюсь холодной водой, стараясь смыть отпечатки беспокойной ночи и привести свой внешний вид в относительный порядок, чищу зубы, воруя зубную пасту у недомужа.

Не обеднеет.

Минуя прихожую, краем глаза замечаю небрежно брошенные белоснежные кроссовки Германа и мои сандалии. Другой женской обуви здесь нет, и это событие подтверждает факт того, что мне не почудилось — от своей подружки Бондаренко избавился еще ночью. Эту мысль моментально блокирую, решив, что сегодня никто и ничего не сможет испортить мне настроения.

Когда захожу в кухню-гостиную, залитая ярким солнцем комната встречает тишайшей пустотой. Это прекрасно до тех пор, пока тишину не нарушает урчание моего оголодавшего желудка.

Я хочу есть.

В холодильнике, который открываю с каким-то внутренним вызовом и вспыхнувшей наглостью, кроме бутылок молока, ничего нет. Я не собиралась увидеть в нем первое, второе и компот, но все равно удивлена.

Молоко и все?

Не густо.

Направляюсь обратно в комнату. Беру банковскую карту, телефон и ключи от квартиры.

Еще вчера в соседнем доме на первом этаже я приметила сетевой супермаркет, в котором покупаю свежеиспеченный батон, лоток яиц, сливочное масло, плавленый сыр, пачку чая, шоколадный батончик и упаковку песочного печенья.

Когда возвращаюсь, в квартире по-прежнему тихо, отчего мое настроение стремительно летит в гору.

Мою руки, разбираю пакет и приступаю к приготовлению завтрака. Варганю себе омлет: разбиваю четыре яйца, вместо порционных двух, добавляю в них хозяйское молоко, взбиваю вилкой, сталкиваясь с трудностями поиска соли. Поочередно открываю ящики кухонного гарнитура и уже решаю дать себе мысленный подзатыльник за то, что не додумалась купить, как вовремя нахожу солонку. Вероятно, сегодня день складывается удачно, и эту аффирмацию я беру за основу, когда слежу за тем, как под крышкой единственно имеющейся у Бондаренко сковороды начинает подниматься пышными волнами мой омлет.

Попутно включаю электрический чайник, косясь на кофемашину. Чашка кофе после тяжелой ночи мне бы не помешала, но я, гордо задрав подбородок, завариваю в кипятке пакетик бюджетного чая.

Отставляю сковороду на соседнюю конфорку, открываю пачку сыра, нарезаю батон.

Сервировав себе завтрак, я сажусь за стол и довольно улыбаюсь, глядя на то, как аппетитно выглядит треугольничек омлета в тарелке. На вкус — просто божественно, или я слишком голодная, но в любом случае по сравнению с отвратительной ночью сейчас я чувствую себя гораздо лучше.

До тех пор, пока не слышу шарканье в прихожей.

Не донеся вилку с наколотым кусочком омлета до рта, моя рука замирает в воздухе. Я тоже напрягаюсь, натягиваюсь в струну, когда в комнату входит Бондаренко. Один.

Исподлобья бросаю быстрый взгляд на дверной проем, ожидая появления в нем воображаемой блондинки, хотя знаю подспудно, что никого не увижу.

Возвращаю взгляд Герману. Он в шортах и майке, которая едва прикрывает верхнюю часть его тела.

Что ж, уже неплохо.

Сидя с ровной спиной, слежу за движениями парня: как, не обращая внимания на меня, он подходит к электрической плите, над которой нависает некоторое время. Там в сковороде осталась большая часть воздушного омлета.

Я…не знаю, зачем приготовила так много. Наверное, просто привыкла думать не только о себе. «Все дело в привычке», — убеждаю себя.

За эти несколько секунд, пока смотрю в спину парня, еда, попавшая в желудок, успевает слипнуться в один тугой комок и осесть тяжестью, потому что мне вдруг кажется, что сейчас Бондаренко обернется и вышвырнет меня из дома вместе с омлетом.

Непрожеванный кусок батона застревает в горле, когда Герман поворачивается ко мне, но ничего из выше надуманного не происходит.

Опираясь поясницей о столешницу кухонного гарнитура, он смотрит мне в глаза, потом на вилку в моей в руке, опускает взгляд в тарелку и снова возвращается к глазам.

Его помятое лицо сообщает, что ночь у него не задалась, а утро не доброе. Брови сдвинуты к припухшей переносице, светло-карие глаза, которыми разглядывает меня, кажутся зловеще-черными.

Что с ним? Чем он недоволен? В отличии от меня он прекрасно провел свое время, на что ему жаловаться?

Огромных усилий мне требуется, чтобы удерживать его неподъемный взгляд, но у меня получается, и первым свой взгляд отводит Герман. Украдкой наблюдаю за тем, как он открывает холодильник и достает оттуда бутылку молока.

Разворачивается и снова прижимается копчиком к краю столешницы, откручивает крышку и, не отпуская моих пленных глаз, подносит горлышко к губам.

Я как зачарованная смотрю на движение его кадыка, когда парень делает глоток. Слегка запрокинув голову, он несколько раз повторяет это зрелище, от которого мне приходится сглотнуть. Это так по-мужски небрежно. Но я не могу отвести своего взгляда, и это бесит. Чертовски бесит, и я злюсь на себя.

Все, на что меня хватает в этом случае, — поднести вилку ко рту. Глядя ему в глаза, провокационно обхватываю губами кусочек своего омлета, пока он глотает свое молоко.

И медленно жую. С чувством и расстановкой. Жую так усердно, что челюсти болят, но вкуса не ощущаю, ведь он смотрит на мои губи, которые под мужским будоражащим взглядом машинально облизываю. От этого взгляда кровь в венах закипает, подогревая меня изнутри, и мне становится тесно в себе, в своем теле. Становится адски жарко где-то внизу живота.

Герман снова делает глоток, проводит языком по верхней губе, слизывая молочные следы, а я опять накалываю кусок омлета и кладу себе в рот.

Это какая-то глупая, необъяснимая, обоюдная вредность. Идиотский поединок, но я не собираюсь проигрывать, хоть и не понимаю правил игры. Вероятно, и не узнаю, потому что, оборвав зрительную нить между нами, Герман закручивает крышку и убирает бутылку в холодильник.

Молча и не глядя в мою сторону, выходит из комнаты, оставляя меня в полном раздрае.

Слышу, как Бондаренко запирается в ванной прежде, чем хватаю чашку и жадно отпиваю из нее свой остывший чай. Он отвратительно горький и тошнотворный.

В нос ударяет запах омлета, который в одночасье теряет свою привлекательность, и я раздраженно отодвигаю от себя тарелку, понимая, что сегодня мой завтрак подошел к концу.