Глава 26

Герман

— Ты играешь? — Даша кивает на гитару и берет салфетку, которой прикасается к слегка испачканным томатным соусом губам.

Низкий, болтающийся над нашими головами светильник бросает тень на ее лицо, пряча от меня розовую родинку над бровью и цвет глаз, но воображение услужливо дорисовывает все то, что не вижу, и это изрядно раздражает. Бесит и одновременно удивляет, что мне хватило всего пары дней, чтобы узнать и запомнить каждую деталь на ее лице. Я сдерживаюсь и упорствую, проявляя сказочные чудеса выдержки, чтобы обуздать внутреннее бешенство, ведь мы теперь как бы друзья. Дистанция, которую сам же установил между нами, и я мысленно напоминаю себе об этом в сотый раз за вечер.

Концентрирую внимание на стене с инструментом, чтобы не палиться, как меня мажет, когда смотрю на ее губы. Это сделать адски сложно, чертов квест, который с трудом прохожу. Дашкины губы — как магнит, как черная затягивающая дыра, понятия не имею, как это работает, но я хочу на них смотреть не меньше, чем целовать.

Я хочу целоваться. Целовать ее губы, целоваться с ней — это я уже понял. Не знаю, поняла ли это она, когда смотрит на мои губы. Не знаю, что у нее в голове, когда ловлю своими губами ее перченый взгляд. Он острый, как чили, разгоняет кровь, будоражит, подкидывая вкус ее теплого рта. Вкус, который ночью пытался перебить губами левой подруги. Я склеил ее на вечеринке без особых трудностей.

С трудностями я столкнулся позже. Конкретно тогда, когда вез девчонку к себе на такси после того, как мы повздорили с Соколом, и он послал меня на хрен.

Уже в такси я чувствовал себя свиньей, но старательно гнал от себя мысли, в которых мерзкий червяк монотонно капал на мозг, что я поступаю погано.

«Мой дом, мои правила», — вторил ему в ответ, себя уговаривал. И вроде уговорил, пока не увидел скромные Дашкины сандалии, аккуратно пристроенные вдоль стены, когда с подругой ввалились в квартиру. В тот момент у меня упало все, что удалось расшевелить пронырливой рукой девчонки еще в лифте.

Не интересуясь ее именем, я велел ей заткнуться и вести себя тише. Это идиотизм, ведь я сам притащил ее к себе. Она так и сказала, а я не стал с ней спорить, хотя меня изнутри распирала жгучая злость. Обжигающая ярость, когда девчонка начала стонать, расстегивая молнию на моих джинсах, от звука ее стона меня замутило, и я… не смог.

Мне девятнадцать, разгон от «хочу» до «могу» — секундный, но ночью я, мля, не смог. Сверху вниз смотрел на девчонку, все привычно, все как нравилось, кроме одного — я думал о совершенно иных губах, от которых меня разделяла тонкая стенка.

Я выслушал о себе много нового, прежде чем спустя двадцать минут проводить подругу в закат. И то, что я — полное дерьмо и долбанный импотент, я принял с достоинством, даже дал девчонке денег на дорогу. А потом как придурок сорвался к Дашкиной комнате. Черт его знает зачем, я действовал без логики. Меня изнутри ковыряла злость на нее, на себя, ведь из-за нее я вел себя как натуральный евнух.

Утро не принесло облегчения, когда увидел Дашку, завтракающую на кухне. На кухне, наполненной запахами еды и ее домашним образом. Я все еще злился на нее. Смотрел на ее губы и злился. Злился и хотел их целовать.

Я и сейчас до умопомрачения хочу это делать. Целоваться. По-взрослому, до мушек в глазах, до одури.

Я предложил стать друзьями. Мне половину сегодняшнего дня понадобилось, чтобы прийти к этому решению. Кажется, у Дашки все получается, а я если чаще буду повторять себе, что мы — теперь типа друзья, возможно, не буду так остро на нее реагировать, ведь рядом с друзьями не должно подниматься артериальное давление ниже пупка.

Все это отвлекает. Эти распирающие, ненужные желания отвлекают, усложняют существование. Утомляют.

— Нет. Не играю, — отвечаю резче, чем следует другу.

Я играю. Пять лет своего детства отдал музыкалке. Мама притащила меня в школу, мне было восемь. Вместе с преподом таскала меня по конкурсам и постоянно повторяла о том, как девчонкам нравятся парни, владеющие гитарой.

Кроме нее, я никому не играл. Пару раз Соколу, но тот поржал и не впечатлился, Дашка же разочарованно поджимает губы.

Хотела услышать, что играю?

Я, фиг знает, почему соврал. Какой-то внутренний протест. Привычка творить и говорить то, что идет всему вразрез. Не помню, когда произошло так, что рассказывать о себе стало для меня проблемой. Будто если скажу, что играю, перестану быть мужиком. Проще выставить себя ничтожеством, чем принимать восхищение или похвалу. Наверное, я просто отвык от этого. Как не стало мамы, я отвык от того, что мной можно гордиться…

— Жаль, — Дашка пожимает плечами. — Мне нравится, как звучит гитара. Мой брат, когда вернулся из армии, часто играл, — в тускло освещенной комнате ее глаза вспыхивают, а потом тут же гаснут. Подхватив из картонной упаковки соломку картофеля фри и сунув себе в рот, Даша отводит потухший взгляд в окно, за которым начало смеркаться. Бездумно и вяло пережевывает, очевидно, пребывая в своих мыслях, которые абсолютно точно заняты ее братом.

— Ты из-за него искала квартиру?

Дашка вскидывает лицо и смотрит мне в глаза, словно размышляет, стоит ли со мной делиться. Это наблюдение неприятно царапает, но я молчу, давая возможность решить ей самой, заслуживаю ли я таких преференций, либо мне на хрен пойти.

— Да, — она опускает взгляд и смотрит в свою тарелку, на которой сиротливо сохнет надкусанный кусок пиццы. — Мы перестали ладить. Точнее понимать друг друга. Артем… Он хороший, но…

Дашка замолкает и с упреком поглядывает на меня, когда фыркаю.

Хороший. Да просто, мля, ангел в погонах.

— Что между вами произошло? — сощуривается. — Откуда вы знаете друг друга?

— Мы не знаем друг друга настолько хорошо, как могло бы тебе показаться. Твой брат дежурил, я катался. Превысил скорость. Он догнал. Ничего фантастического в нашем знакомстве нет, — решаю рассказать, не видя смысла скрывать.

Дашка вдруг улыбается. Смешно морщит нос и качает головой, говоря:

— Тема такой, да. Слишком принципиальный. Слишком «мент».

— Он меня запомнил. Когда твой брат меня задерживал, я вел себя, скажем, недружелюбно, — улыбаюсь в ответ, глядя на лучезарное лицо Даши и поражаясь тому, что сегодня — воскресенье, вечер, а я сижу с девчонкой дома и пытаюсь с ней «дружить». В любой другой день я бы рассекал улицы скоростью и ревом своего зверя, но весь фокус в том, что я не скучаю. Мне по кайфу.

— Все понятно. Представляю, какой микровзрыв случился в его голове, когда он увидел тебя у нас дома, — Дашка вжимает голову в плечи, а потом начинает хохотать. Смеется заливисто и заразно, заставляя меня в этом ее поддержать.

— А ваши родители? — интересуюсь спустя некоторое время.

— Наши родители живут в станице. Я приехала в город учиться, когда Артем уже снимал здесь квартиру. Мы приняли решение, что я поживу у него. Но знаешь… — задумывается, — он слишком меня опекает. Его забота ненормальная. Он считает, что вокруг все такие как ты.

— Я? — удивленно выгибаю бровь.

— Да, — поджимает губы, уголками которых улыбается. — Отмороженные зарвавшиеся придурки.

Потрясающая логика.

— Ты тоже так считаешь?

— Что? — едва слышно спрашивает, округляя и без того огромные глаза.

— Что я отмороженный зарвавшийся придурок.

Этот вопрос заставляет Дашку покраснеть. Покрыться алыми пятнами до самого выреза футболки. Спрятать от меня взгляд, опустив его в тарелку, и дышать слишком взволнованно для такого пустякового вопроса.

— Я…так не считаю. Я не знаю тебя. Оказывается, не знаю… — резко встает, подхватывая со стола тарелку. — Герман, ты извини, мне…пора. Нужно маме позвонить, я ей обещала. И…спасибо за пиццу и за вечер, — тихо бормочет, суетливо бегая своим взглядом по комнате и избегая моего.