Глава 28

Герман

Развернув бейсболку козырьком вперед, натягиваю ее низко на лоб. Послеполуденное солнце еще высоко, а здесь, на пологом склоне горы, до него можно дотянуться рукой, оттого печет нещадно. Не спасает тень от крон плотно насаженных деревьев, грозно нависающих со всех сторон.

В ушах ветер свистит.

Это место на возвышенности, здесь воздушные массы, как «перекати поле», свободно разгуливают, но чаще носятся.

Верхнее кладбище.

Земля под ногами сухая, потрескавшаяся, и я пинаю носком кроссовка тугой земляной комок на проторенной дорожке, когда подхожу к ограде.

Открываю калитку и ступаю на свежий газон. Им все десять квадратных метров густо засеяны.

Бросаю кепку на скамью, туда же отправляю начатую бутылку с водой и медленно подхожу к надгробию. Сажусь на корточки.

Подо мной вся могила живыми цветами усыпана.

Болезненно усмехаюсь. Отец не изменяет себе. Все цветами ее забрасывает, будто вину заглаживает. У меня от этих цветов тошнота поднимается, как вспомню палату хосписа для онкобольных, заставленную ими, только проку от этого. Отец последние два месяца ее жизни к ней практически не ходил…

— Привет, мам, — прикасаюсь к изображению лица на гранитном памятнике. — С днем рождения… — задерживаю руку на камне. Он холодный, моя ладонь горячая. Это соприкосновение — холода и тепла, жизни и смерти, как электрический импульс — ледяными иглами врезается в кожу, под нее и растекается по крови, заставляя болезненно содрогнуться.

Прикрыв глаза, делаю глубокий вдох. Воздух здесь свой, особенный, его ни с чем не спутаешь. И тишина здесь особенная. А если задержать дыхание, можно шелест листьев услышать. Тихий, жалостливый. Прислушиваешься к нему — и даже слова различаешь. Будто все они, погребенные, с тобой разговаривают. Полушепотом. Перебивая друг друга. И сразу мысли в голове рождаются другие, тоже особенные. Простые какие-то, чистые, приземленные, что ли…

Сглатываю. В глотке камень, он душит, оттого голос сипнет, когда спрашиваю:

— Ну как ты, ма? — смотрю ей в глаза. Они каменные, серые, не ее. И выгравированное на памятнике лицо будто не ее. Грустная она на изображении, и я ей улыбаюсь, пряча под скупой улыбкой свою грусть.

Почему отец выбрал именно эту фотографию? Мне она не нравится. Мама много улыбалась. Улыбалась даже тогда, когда улыбка стоила ей небывалых сил.

Отворачиваюсь и суетливо вожу глазами по могиле, заваленной цветами.

Не знаю, можно ли ко всему этому когда-нибудь привыкнуть. Не так остро реагировать. Смотреть на портрет и не чувствовать.

Где-то внутри меня слезы собираются. Вверх поднимаются, все выше и выше, кажется, что вот-вот сорвутся, долгожданное облегчение принесут, а они в горле застревают и оседаю в нем душащим камнем.

— Приходил уже, да? — спрашиваю, нисколько не удивившись, когда глазами натыкаюсь на букет из красных роз, уложенных у подножия могилы, среди множества других цветов.

Неизменный букет из красных роз.

Ровно сорок шесть штук. Немногим больше трех лет их неизменно сорок шесть, даже считать не нужно.

Отец предсказуем. Каждый год приходит сюда рано утром. Возможно, даже самый первый, именно поэтому я прихожу под конец дня. Не хочу с ним пересекаться. Только не здесь. Мама не должна видеть, во что он превратил нашу семью, хотя…она и так все видит…

Поднимаю голову к небу. Щурюсь от слепящего солнца, вглядываясь в кучевые облака, низко парящие ватными клубами.

— Мам, видишь? — смотрю в небо. — Ты не ругайся там сильно, ладно?

Молчит.

— Ругаешься…Знаю.

Нутром это чувствую.

Переживает.

Из-за меня расстраивается, когда видит все мои выкрутасы. Огорчается.

У них с отцом разница в днях рождения — десять дней. Может, это неправильно… да скорее всего неправильно, но я рад этой разнице, ведь мне не приходится каждый раз извиняться перед мамой за те выходки, которые ежегодно устраиваю в отцовский день рождения. А я не могу по-другому. Чувство такое, будто если успокоюсь, — маму предам, хоть, я уверен, она отца простила. А я не могу. Не получается.

Это кипучая злость, лютая ненависть как наручники, как узлы, связали мои руки, когда вспоминаю тот день: еще полгода со смерти мамы не прошло, в шкафу ее вещи хранились, а отец в дом Анжелу притащил, невестой обозначил. Молодую, прожженную дрянь со взглядом опытной хищницы. Понятия не имею, как такого самоуверенного мужика, как мой отец, могла увлечь такая дешевка.

Тем не менее он клянется, что любил мою мать. Я ему больше не верю. Как можно было любить и оставить маму одну? Бросить умирать одну! Последние два месяца отец просто исчез. Не появлялся дома, пропадал на работе или хрен его знает с кем и где. Наверное, уже тогда пялил Анжелу.

— Прости, мам, — кладу свой букет у креста, чувствуя себя по-скотски. У мамы день рождения, а в башке думы грязные, воспоминания гадкие.

Встаю и к скамье направляюсь.

Осматриваюсь — ни души. Сегодня понедельник. Хотя и в любой другой день здесь мало кого встретишь. Элитное место. Самое дорогое в прейскуранте ритуального агентства. Прямо на склоне, тут в двух шагах под ногами бескрайнее море расстилается.

Отец подсуетился.

Кому это все нужно? Разве что только ему. Для очищения совести.

Беру бутылку и делаю несколько глотков нагретой солнцем воды.

Сажусь на скамью.

Вытягиваю ноги.

— Че тебе рассказать, мам? — смотрю на памятник, вертя в пальцах пластиковую бутылку. — Я, вот, женился, — внезапно срывается с языка, чему удивляюсь, но улыбка растягивает губы. — Ну ты знаешь, наверное…

Знает. По ее выгравированным холодным глазам читаю. И снова ругается. Не одобряет, потому что понимает, для кого представление.

Молчу, принимая ее «порку», внимательно слушаю тишину, не перебиваю.

— Не злись, ма. Нормально все будет. Увидимся, — подмигнув, встаю.

Надеваю кепку, в урну отправляю бутылку и, не прощаясь, ухожу.

У подножия горы, прямо у входа в некрополь, всегда дежурят таксисты. Сегодня нет ни одной машины, и я неспешно двигаюсь в сторону трассы, чувствуя в горле песок. Он раздражающе скрипит, как и мелкий гравий под ногами.

— Ах, ты ж негодник! — слышу женский грозный голос у себя за спиной.

Оборачиваюсь и замечаю неизвестно откуда взявшихся женщину, склонившуюся над мелким светловолосым пацаном, и длинноволосую девочку, растирающую кулачком слезы по щекам.

— Она первая начала… — насупившись, канючит мальчишка и тычет пальцем в девчонку.

— Она девочка, Макар, — грозит ему женщина, нависая, — не обижай ее…

Не обижай ее…

Не обижай.

Вскидываю лицо к небу.

Улыбаюсь.

«Мам, да ладно тебе. Нормально все будет…»