Глава 29

Даша

Тревога, как мрачная туча, так и висит надо мной, пока еду из универа в ближайший к дому Бондаренко супермаркет. Пока покупаю в нем продукты, чтобы приготовить незатейливый ужин, и пока тащу тяжелый пакет до квартиры.

Я не знаю, почему меня не отпускает. Никогда не была той, кто обходит стороной человека с пустым ведром или боится черную кошку. Никогда не была такой мнительной. А после обеденной встречи с Юсуповым, кажется, такой стала, и я никак не могу погасить внутреннее беспокойство. Может, это нервы, побочка от сваленных на меня в последнее время разнокалиберных эмоций. В них и переживание за брата — тревога о том, что три дня о нем ни слуху ни духу. И неожиданные открытия, неожиданные ощущения, связанные с парнем, чья фамилия теперь в моем паспорте. Еще вчера утром Герман казался мне закрытой книгой, а вечером я будто открыла ее, справилась с тяжелой обложкой, перелистнула, и на первой странице оказалось что-то такое, отчего щемит в груди и теплом разливается. Неожиданные ощущения. Абсолютно новые неожиданные ощущения!

В квартире Бондаренко никого нет, я с порога понимаю. Не знаю, как это получается, просто понимаю и всё! Но радости не испытываю: ни от этого понимания, ни от того, что здесь пусто.

Разуваюсь и иду в гостиную, сваливаю пакет на столешницу, мою руки и забиваю этот вечер тем, что готовлю ужин. Примитивный и простой. Тушеную картошку с курицей — быстро, нетрудоёмко. Мою спелые томаты и полкило черешни — все, на что хватило моего суточного бюджета, и обеспокоенно поглядываю на время. Я не знаю, как свое время проводит Герман. Где и с кем. Не знаю!

И не должна…

Звонок в дверь пугает.

На мгновение я снова чувствую тот прилив облегчения, что позапрошлой ночью, но потом вспоминаю, что Бондаренко пользуется ключом. И тогда облегчение вытесняет смятение. Взглядом мечусь по комнате, не зная, что делать, если вдруг снова пришла та брюнетка, Анжела.

Я сделаю именно так, как сказал Герман — не пущу ее, но, подкравшись к двери и глядя в глазок, узнаю в незваном госте Дениса Соколовского.

На секунду сомневаюсь. Теряюсь, ведь это удивительно — видеть Соколовского не в компании закадычного друга.

Открываю дверь настороженно. Мой одногруппник, привалившись плечом к стене, стоит, слегка сгорбившись. В объемной однотонной футболке желтого цвета и таких же объёмных бежевых шортах. Носки в черно-белую клетку натянуты до середины голени, на ногах — мощные темно-зеленые кроссовки. Броский внешний вид парня не затмевает его сосредоточенного лица, на котором желтоватый синяк под глазом особенно выделяется.

О, Господи…

— Хаюшки! — Денис вскидывает руку, приветствуя меня, пока я, как невоспитанная, пялюсь на этот синяк.

— Привет, — отзываюсь тихо, пытаясь поймать взгляд, который парень от меня прячет, стоя на пороге. — Что случилось? — обеспокоенно интересуюсь. — На тебя напали? Обидели?

Поэтому сегодня его не было в институте?

— Ты про это? — беспечно показывает пальцем на свой синяк Соколовский. — Ерунда, — отмахивается.

— Тебя ударили?

Соколовский мажет по мне быстрым взглядом, прежде чем говорит со смешком:

— Нет. Я сам упал.

Упал…На чей-то кулак?

Эмоциональный ураган с новой силой обрушивается на меня виной, топит меня в стыде, когда внезапная догадка, как удар током, встряхивает.

— Денис…это…из-за меня, да? Из-за того поцелуя?

— Че? Да брось, Шольц. Все тип-топ, не загоняйся. Можно? — кивает мне за спину.

Я не верю ему. Не верю и все.

Бондаренко…он что, с ума сошел?

— Да…конечно, извини. Проходи, — распахиваю дверь шире, приглашая одногруппника войти. — Только Германа дома нет, — суечусь я и отступаю, давая пространство парню.

Денис крупный и занимает много места, когда входит в прихожую.

— Да…я знаю, — сообщает в ответ, снимая кроссовки.

Возвращаюсь в комнату, слыша за собой тихие шаги.

Мою спину покалывает. Я краснею, чувствуя взгляд одногруппника. Обнимаю себя руками, когда разворачиваюсь и прижимаюсь поясницей к столешнице гарнитура.

Денис действительно смотрит. Забравшись на высокий стул и уперев локти в поверхность стола, взглядом очерчивает круг моего лица, а потом отворачивается.

Он никогда так не меня не смотрел. Мы с ним проучились в одной группе два года, и мне казалось, что Денис даже фамилию мою не знает, а сейчас от его взгляда кожа на открытых участках тела вспыхивает, и я нервно вожу ладонями вверх-вниз, от локтя до плеча, стряхивая эти ощущения.

— Кучеряво живете, — беззаботно сообщает парень, глядя на расставленные на столе блюдца с черешней и помидорами.

Живете? От этой реплики я чувствую себя неловко. Она отзывается во мне требовательным протестом, ведь мы с Бондаренко — не семья, мы друг другу никто.

У Соколовского, в отличие от меня, похоже, проблем с неловкостью нет. А если и есть, то он умело маскирует ее под непринужденностью, с которой ловко подхватывает ягоду черешни и сует себе в рот.

— Я… — откашливаюсь, — собиралась ужинать. Хочешь со мной?

Я снова краснею. Снова окунаюсь в бочку с краской, боясь, что мое безобидное гостеприимное предложение будет понято как-то двузначно.

— Поужинать с тобой? — Денис выгибает бровь над тем глазом, который слегка помят. — Хочу… — тут же отвечает, не сводя с меня взгляда.

Отворачиваюсь.

Начинаю метаться по кухне в поиске тарелок и столовых приборов, мысленно спрашивая у себя, для чего я это сделала? Для чего предложила?

Не найдя ответа, щедро накладываю гостю второе, себе же — всего одну столовую ложку.

— Спасибо, — благодарит Соколовский, когда ставлю перед ним тарелку.

Молча ковыряем еду.

Почему он согласился? Это же очевидно — ни он, ни я — не хотим есть. Тогда к чему весь этот спектакль?

Моя неловкость, как воздушный шар, разрастается, и кусок в горло не лезет. Мне не уютно.

— Даш… — тихо зовет меня парень.

Поднимаю лицо и перестаю жевать то, что минут десять гоняла во рту.

Денис кладет свою вилку рядом с тарелкой и задумчиво смотрит мне в глаза.

— Я хотел кое-что тебе сказать, — продолжает. — Черт… — растерянно проводит ладонью по темным волосам и замолкает.

— Что хотел сказать? — спрашиваю я, тоже опустив свою вилку.

Усмехнувшись, Денис коротко дергает головой и шумно выдыхает.

— Блин. Ладно. Вкусно всё, Даш, — криво улыбается.

Нахмуриваюсь.

— Ну… хорошо. Я рада, что тебе понравилось, — смотрю на блюдо, к которому он не притронулся.

— Черт! — Денис снова зачесывает назад упавшие на лоб темные пряди волос. — Короче, я не это хотел сказать.

— А что? — спрашиваю, не понимая.

— Сказать?

— Как хочешь… — поджимаю губы.

Денис, выпрямившись, делает глубокий вдох, будто сбирается с духом, но тут же замирает, повернув голову в сторону прихожей, из которой доносится шум — звуки открытия замка, следом двери. А через пару секунд в дверном проеме останавливается Герман. Его лоб режет вертикальная складка, когда мажет острым, как бритва, взглядом, сначала по мне, потом по своему другу, а после по тарелкам, расставленным на столе.

Я перестаю дышать. Мои уши закладывает — настолько громкий молчаливый разговор двух друзей.

Парни смотрят друг на друга так, что я ощущаю себя здесь третьей лишней.

Всего пару секунд длится их безмолвный диалог, но за это время я успеваю начать волноваться за второй глаз Соколовского, потому что Бондаренко выглядит как бойцовский пес в атакующей стойке.

Это пугает. Настораживает, ведь я никогда не видела их такими — готовыми разнести эту комнату по щелчку. Достаточно чиркнуть спичкой, чтобы здесь полыхнуло. Воздух между ними искрит, заставляет меня вибрировать, пока прыгаю взглядом по их лицам, пытаясь понять в чем дело, и не понимаю, в отличие от Соколовского, который протягивает:

— О-о-о, мля… — понимающе качает головой, — Герыч, хорош… Яркость убавь.

— Тебя проводить? — угрожающе хрипит в ответ Бондаренко.

— А я еще не доел, — улыбаясь, кивает на свою тарелку Соколовский.

Да что с ними такое?

Один рычит, второй огрызается в излюбленной дурашливой манере.

— А дома че, не кормят? — на полном серьезе спрашивает Бондаренко.

— Так то дома, а здесь…компания приятная, — Денис издает тихий смешок.

— Сокол…

— Да понял я, понял… — одногруппник спрыгивает со стула. Поворачивается ко мне и подмигивает, — спасибо, Даш.

Я, как глупая, хлопаю глазами, не находя, что на это ответить. Просто отупело слежу за движениями Дениса, пока тот, покопавшись в заднем кармане шорт, с глухим ударом опускает на стол ключи от машины и документы, сообщая:

— Тачку тебе свою пригнал. Пользуйся, — смотрит на Бондаренко и делает шаг в его сторону. — Можешь не благодарить. Отелло долбанный, — нарочно задевает Германа плечом, когда проходит мимо него в прихожую.

Входная дверь хлопает — это Денис ушел. В грузной тишине, сквозь которую смотрю на Бондаренко, а он на меня, этот звук, как апперкот, встряхивает, и я запоздало говорю:

— Привет.

В ответ получаю тяжелое молчание, которое сопровождается резким разворотом, после чего фигура Бондаренко скрывается из виду.

Только когда закрывается дверь в его комнату, мои плечи расслабленно падают, будто до этого сидела с ровной, прямой спиной.

Прекрасно.

Кажется, я никогда не смогу его понять. Я не понимаю этих частых смен настроения и качели в поведении. Я не знаю, как себя с ним вести. Не знаю! Герман, он как… как воздушный змей, и если ты — не ветер, то невозможно предугадать куда его понесет. Я не успеваю следить за ним, и я — не ветер… не его направляющий ветер.

Полчаса у меня уходят на уборку в кухне. Здесь есть посудомоечная машина, но я ее боюсь и не умею ею пользоваться, поэтому перемываю посуду руками и попутно болтаю по телефону с мамой. Из нашего разговора понимаю, что брат ей обо мне ничего не сказал и у него все отлично. Все это очень странно, но не страннее того, что я чувствую себя как не в своей тарелке: постоянно дергаюсь, озираюсь, тревожно поглядываю на сковороду, в которой тушеной картошки с курицей мне хватит до выходных, но не убираю ту в холодильник.

Не знаю…это похоже на то состояние, когда мы ругались с братом, и он демонстративно не ел мою еду. Капризничал как ребенок, а я чувствовала за это ответственность и тоже не ела.

Следующий час я стараюсь подготовиться к первому в этом семестре зачету на завтра. Выходит скомкано, но я не переживаю, потому что по этому предмету я уверена в себе.

Когда стрелка часов подтягивается к десяти вечера, встаю из-за стола, гонимая желанием принять душ, лечь спать и, наконец, распрощаться с сегодняшним днем.

Сделав всего один шаг из комнаты, останавливаюсь, глядя, как соседняя дверь практически одновременно с моей распахивается, и спустя долю секунды в коридоре возникает Герман.

Приглушенного света, струящегося из моей спальни, достаточно, чтобы разглядеть парня. Он выглядит безумно помятым и сонным, когда расфокусированным взглядом смотрит на меня. Смотрит так, будто видит впервые, смотрит как на мираж. И я не ожидаю, когда в один короткий шаг он оказывается близко. Близко настолько, что его губы чувствую на своих, а мои руки уже опутали его шею. Когда они успели там оказаться?

А мой язык?

Когда он успел очутиться во рту у Бондаренко? Я даже не берусь развивать эту тему, потому что переключаюсь на другие ощущения. Они, как всемирный потоп, накрывают с головой, куда-то затягивают, где Герман, вжав меня в стену рядом с дверью, поднимает вверх мои руки и перехватывает оба запястья пальцами одной руки, а второй настырно проводит по моему бедру, оставляя на коже под тканью джинсовых шорт ворох предательских мурашек.

Я тону в этом океане из эмоций. Тону в его губах: напористых, немного грубых, но очень смелых. Очень. Его губы быстрые, не успеваю за ними, я практически ничего не делаю, ведь я…так не умею. Это что-то очень взрослое, что-то очень откровенное, но мне нравится. Мне очень нравится. И ему нравится, когда у себя во рту чувствую его стон. Он добирается до каждого участка моего тела. Проходит по мне электрическим разрядом и вспыхивает внизу. Внизу живота, там, где очень тепло. Умоляюще тепло.

Провожу по мужским оголенным плечам. К шее и обратно. Хаотично вожу ладонями по горячей коже. Она гладкая и мужская, чертовски мужская. Эти ощущения под кончиками пальцев — новые, будоражащие. Мои губы горят, и под футболкой все горит, когда мужское крепкое обнаженное по пояс тело прижимается к моему.

Мне нравится. Я словно оголодавшая. По человеческому, по чему-то настоящему.

Это плохо или хорошо?

Наверное, хорошо, раз слышу свои тонкие поскуливания и протяжные стоны.

А потом…все это резко прекращается.

Герман отшатывается от меня как от огня. Его взгляд шальной, дикий, но осознанный. Дышит тяжело и рвано, проводя раскрытой ладонью по коротким русым волосам.

Я тоже так дышу. Судорожно хватаю воздух, не в силах им надышаться, пока неотрывно смотрим друг на друга.

— Я… шла в душ, — говорю первое, что приходит на затуманенный ум.

— Твою мать… — шумно выдыхает, прикрыв на мгновение глаза. — Я первый.

Сказав это, разворачивается и скрывается за дверью ванной, оставляя меня хлопать глазами и ловить опору у себя под ногами.