Глава 30

Даша

Не уснуть во время зачета помогают выпитый на перемене стаканчик паршивого кофе из кофемата и мое развитое чувство ответственности. Именно они продержали меня на плаву и позволили написать тест на «зачет».

Я не спала всю ночь, а уснула только под утро, но этого времени мне не хватило, чтобы выспаться и чувствовать себя сносно. Я чувствую себя пропущенной через центрифугу. Голова чугунная, в ней водоворот мыслей не давал мне уснуть прошедшей ночью, и теперь мой день будто перевернут с ног на голову.

Я не знаю, как вернуть себя в прежнее русло и сколько для этого потребуется времени, ведь мои мысли, ощущения и реакции заполонены вечерним поцелуем, который я безоговорочно, с какой-то сумасшедшей податливостью принимала.

А потом, стоя в душе, как дура, смотрела на закрытую дверь, как дура лежала в постели и прислушивалась к звукам, потому что мне казалось, что он придет. Я кусала губы и пряталась. Сама от себя и от своих мыслей пряталась и краснела, ведь, признаться, я ждала и хотела, чтобы он постучал в мою дверь…

Слегка мотнув головой, вытряхиваю из нее эти глупости и не сдерживаюсь, когда, прикрыв кулаком рот, зеваю. Не спеша спускаюсь по лестнице на первый этаж.

Сегодня мне некуда торопиться — ни съемок, ни других важных дел. Время — и одиннадцати утра нет, и этот день можно было бы посвятить прогулке к морю и поеданию мороженого в вафельном стаканчике, смеясь вместе с Зарой над ее забавными историями, если бы не сводный брат подруги, который буквально силком утащил ее после зачета в машину и куда-то увез. Не знаю, что происходит в жизни Ахметовой, но мне бы в своей разобраться.

На первом этаже у гардероба смотрю в зеркало. Поправляю на себе шифоновую белую блузку без рукавов, выбившуюся из-за пояса черной плиссированной юбки. Переделываю растрепавшийся высокий хвост и прикрываю несколько «петухов» солнцезащитными очками, сооружая из них ободок. Перебрасываю миниатюрную коричневую сумочку через плечо, сегодня я налегке.

Когда выхожу на крыльцо, солнечный яркий свет бьет по глазам, но сегодня не жарит. Это окончательно убеждает меня прогуляться.

Мужской гогот привлекает мое внимание, и я, приложив ладонь ко лбу козырьком, замечаю компанию парней, которые полностью оккупировали лавочку в паре десятков метров от меня.

Наверное, так работает рефлекс самосохранения, но я оказываюсь внутри корпуса раньше, чем успеваю осознать, что среди тех парней — Тимур Юсупов.

В вестибюле прохладно, но по моей спине в три ручья стекает испарина. Прикладываю ледяную ладонь к горячему лбу, надеясь, что так смогу придумать, как остаться незамеченной для Тимура и выбраться из Универа, но ничего лучше, чем подождать, пока он уйдет, не придумываю.

Когда-то же он это сделает?!

Десять минут я брожу по первому этажу и изучаю стенды. А через пятнадцать минут готова пересказать наизусть все то, о чем информируют эти стенды. Следующую четверть часа я провожу в уборной. Ее единственное окно выходит на крыльцо, и мне отлично видно эту проклятую скамейку, на которой компания стала только больше. Я чувствую себя загнанной в ловушку. Тем более тогда, когда Юсупов сидит лицом ко входу.

Я не знаю, что мне делать. Я не хочу пересекаться с Тимуром, и судя по тому, что он уже больше часа ошивается на лавочке, парень никуда не торопится.

Перебираю в уме варианты, игнорируя один из них. Он еще тридцать минут назад меня посетил, но я намеренно его отгоняю.

Обратиться за помощью к Бондаренко?

Я не смогу.

После вчерашнего поцелуя мне смотреть на него страшно. И стыдно. Я даже не берусь предполагать, что он обо мне подумал, когда отвечала ему на тот поцелуй.

И ко всему прочему, я не уверена, что он в институте. Похоже, для него уже наступили летние каникулы, поэтому вариант с Германом смываю в унитаз.

Спустя еще полчаса мое терпение на грани самоубийства, ведь Юсупов, кажется, не собирается уходить, и тогда, затолкав свои страхи за пазуху и достав из унитаза смытый вариант, набираю Бондаренко сообщение:

Привет. Это Даша.

Задумываюсь и решаю все же уточнить, какая Даша, приписав фамилию. Следом спрашиваю — где он.

Читаю сообщение полностью:

Привет. Это Даша Шольц. Ты в универе?

Вроде нормально.

В конце концов, мы условились, что пользуемся нашей договоренностью в особых случаях. Сейчас для меня как раз тот самый особый случай, так что, закусив губу, отправляю месседж.

Сжимаю телефон в руке, ощущая, как меня колошматит. Даже пальцы подрагивают. Или это не пальцы, а вибрирующий телефон, экран которого вспыхивает входящим сообщением.

Нервничаю, когда открываю:

Да

То есть он в универе?

Это еще ни о чем не говорит. Не стоит радоваться, судя по лаконичному ответу, с настроением Бондаренко опять катаклизмы, но во мне уже запорхали глупые бабочки, и ничего с этим не попишешь.

Набираю:

Мне нужна твоя помощь

Просмотрено.

Молчит.

Пишет.

Через секунду бегущие точки резко пропадают.

«Не в сети», — появляется вместо них.

И тогда я готова отчаянно заскулить, но не успеваю, когда приходит:

Какая?

Я: У тебя есть возможность подойти ко второму корпусу?

Бондаренко: Когда?

Я: Было бы неплохо сейчас

Бондаренко: Это срочно?

Нет! Это жуть как срочно!

Да! — отвечаю его излюбленным словом.

Бондаренко: Так какая помощь?

Вот же! Какая…какая…не знаю! Может, увидев меня с Германом, Юсупов отвяжется?

Пишу: Расскажу, как придешь

Бондаренко: Уже иду

Идет?

Интересно — откуда?

Я: Где идешь?

Бондаренко: Мимо главного прохожу

Это рядом. Это очень рядом!

Одернув юбку, вылетаю из туалета пробкой из шампанского, задевая по пути незнакомую девушку.

Наверное, от меня несет за версту бурлящим во мне коктейлем эмоций, раз Юсупов из толпы выходящих из корпуса сразу вычленяет меня. Как коршун вонзается черным взглядом, когда украдкой бросаю на него свой.

Тимур порывается встать, подается корпусом вперед — и это тот заводной двигатель, который несет меня навстречу Бондаренко с первой космической.

В шаге от парня замедляюсь, но лишь для того, чтобы оттолкнуться и влететь ему в грудь. Я сама обвиваю шею Германа руками, висну на нем, прижимаюсь. Я сама врезаюсь в его губы своими и неумеючи толкаюсь в его рот языком, пытаясь сделать так, как делал он вчера вечером.

На кончике его языка — вкус кофе. Он так сладко горчит, что хочется еще и еще. Я чувствую руки на своей талии, они обвивают меня настойчиво и требовательно, втягивают в этот поцелуй. И чтобы не затянуло, я отстраняюсь.

Смотрю в глаза Бондаренко. Из-за его полуопущенных век мне виден их безумный блеск. Герман неотразим. Просто неотразим в этой растерянности, и пока он такой, пока не открутил мне голову за мой неожиданный порыв, я шепчу умоляюще:

— Помоги мне, пожалуйста.

И следом спешу объясниться:

— Я не специально…то есть специально… — тараторю я, теряясь под его глубоким взглядом, который с каждым моим словом становится темнее, а брови парня опускаются ниже и ниже, — черт! Просто…там один человек, — я стреляю глазами в сторону компании, — и он…В общем, он пристает ко мне, — сообщаю на выдохе.

Это оказалось чертовски сложно — признаться. Я привыкла защищать себя сама. От придирок Артема и нападок Тимура. Привыкла держать удар, поэтому, доверив Бондаренко свою проблему, я не знаю, что должна чувствовать. Освобождение или облегчение — я не знаю. Я чувствую только ладони Германа, которые сжимают мою талию, когда он прослеживает за моим взглядом.

Его взгляд становится целенаправленным, прямым и заостренным, как арбалетная стрела. В нем больше нет той хмельной растерянности, в нем — предельная собранность.

— Как пристает? — Нахмурившись, спрашивает, возвращая взгляд мне.

— Давай…просто уйдем? — Молю, смотря ему в глаза.

— Просто уйдем?

— Да. — Не прерывая наш зрительный контакт, заношу руку себе за спину и отцепляю от талии его пальцы. Перехватив ладонь Германа, толкаюсь в нее своей. Моя ладонь тонет в его — горячей и не чужой. Эти ощущения — кожа к коже, как микроудары током, и меня от них немного потряхивает.

Герман опускает взгляд и смотрит на наши сцепленные руки, пальцы которых уже самовольно переплелись.

— Ты его боишься?

— Нет, я его не боюсь. Но он слегка напрягает. Надеюсь, увидев тебя рядом со мной, он от меня отстанет.

Я начинаю пятиться назад. Тяну Германа за руку. Он стоит как вкопанный и смотрит мне в глаза, будто пытается добыть в них все то, что не договариваю.

Я тоже на него смотрю. Стараюсь делать это уверенно, показывая, что сказала ему ровно столько, сколько требуется.

Вспоминаю как моргать, когда он начинает идти. Медленно переставлять ноги. Идет за мной.

Я не знаю, куда веду его. Нас. Я просто иду и концентрируюсь на ощущении соприкосновения наших ладоней. Это впервые — держаться с парнем за руку, пусть даже не со своим. Мы по-прежнему друг другу никто, но мой первый взрослый поцелуй достался ему, мы по-прежнему друг для друга чужие, но официально женаты. Это такой абсурд. Такая нелепость, но волнует так, что, когда Бондаренко неожиданно забирает из моей ладони свою, я ощущаю мгновенную холодную пустоту.

Мы останавливаемся напротив выхода с территории университета. Стоим прямо посередине дороги и, очевидно, мешаем студентам, а мне мешают мои руки. Я не знаю куда их деть и приткнуть, и хватаюсь обеими за перекинутый через плечо ремешок сумки, который начинаю нервно перебирать в пальцах.

— Тебе куда? — следя за движениями моих пальцев, спрашивает Герман, отчего я тушуюсь и тут же встаю по стойке «смирно», прижимая руки к бокам.

— Мне…к морскому вокзалу, — отвечаю то, что приходит на ум.

— Пошли. Подвезу тебя.

Бондаренко резко разворачивается и припускает в шаге, а я, не дожидаясь от него никаких объяснений, просто следую за ним, едва поспевая.

Мы идем на парковку. Петляем между машинами, пока не находим ту, которая ярко-красная. Броская и заметная как ее хозяин. Машина Соколовского, он на ней второй год в институт приезжает.

Сегодня Дениса на зачете не было — от одногруппников я краем уха слышала, что он уехал на очередные соревнования. Что ж…наверное, стоит пожелать ему удачи.

Как только щелкает сигналка, Герман открывает переднюю пассажирскую дверь для меня. Молча наблюдает за тем, как я, боясь что-либо задеть, пакуюсь в салон. Я стараюсь держаться естественно, как если бы ездила на таких крутых машинах изо дня в день, и не пялиться по сторонам, как дикарка. Но внутреннее «убранство» машины такое впечатляющее, что я, пока набрасываю ремень безопасности, впечатляюсь тайком. Ровно до того момента, как на водительское кресло приземляется Герман и закрывает за собой дверь. Теперь я впечатляюсь им. Украдкой слежу за его быстрыми и техничными движениями, как уверенно и по-хозяйски он ведет себя в машине друга, бросая в разделяющий наши кресла широкий подстаканник брелок с ключами и зачетку, а после жмет кнопку «старт».

Я не слышу звука работы двигателя, и то, что он запущен, сообщает моментально образовавшийся в салоне прохладный воздух, на который реагирую рассыпанными по коже рук мурашками.

— Холодно? — голос слева от меня распугивает эти мурашки, и я поворачиваюсь на него.

— Нет, — отвечаю парню, слегка приподняв лицо. Герман тоже смотрит на меня. Смотрит так, будто не верит своим собственным глазам, которые на секунду прикрывает, глубоко вздохнув.

Этот вздох очень проникновенный, волнующий, и я свожу колени вместе, чувствуя, как он коснулся меня везде. Везде!

Герман тянется рукой к системе кондиционирования и нажимает какую-то кнопку, после чего открывает два передних окна. В салон тотчас врывается уличный теплый воздух, но он не помогает успокоиться, когда делаю медленный вдох и протяжный выдох.

Правая рука Бондаренко расслабленно управляет рулем, локоть левой руки упирается в пластик дверной ручки, а кулаком парень подпирает подбородок. Его поза максимально непринужденная, но взгляд…слишком задумчивый, пока выруливает с парковки.

От нашего университета до морского вокзала от силы минут семь езды, и этот факт меня невыносимо тревожит. Несмотря на то, что мы едем молча и с минимально-допустимой скоростью, я радуюсь, что собираем все красные светофоры.

Это глупо. Это так глупо! Краснею от этих мыслей и отворачиваюсь к окну.

Я замечаю, как машина сбавляет ход. Мы движемся медленнее, перестраиваемся в правый ряд и сворачиваем к парковке у супермаркета.

— Посиди. Сейчас приду, — сообщает Бондаренко, отстегивая свой ремень безопасности.

Он выходит из машины так быстро, что не успеваю ничего ответить. Прослеживаю взглядом за торопливым перемещением Германа — как он обходит капот и трусцой добегает до стеклянных дверей, за которыми тут же скрывается.

Верчу головой по сторонам, цепляюсь за зачетку.

Я понимаю, что веду себя бессовестно, подаваясь вспыхнувшему любопытству, но ничего не могу с собой поделать, и открываю книжку. Рассматриваю черно-белую фотографию и улыбаюсь, потому что Герман на ней тоже едва заметно усмехается. Каждая из его усмешек — кошмарно обаятельна!

Листаю помятые страницы. Как студент, он не жалует документ, и я бережно выпрямляю подогнутый снизу уголок.

Быстро пробегаюсь глазами по зачетам и экзаменам. Контраст, с которым встречаюсь, одновременно и поражает, и нет — по гуманитарным предметам одни тройки, а все профильные дисциплины сданы на «отлично». Это так подходит человеку, который сам для себя выбирает то, что ему важно.

Как только Бондаренко появляется в дверях магазина, сразу возвращаю зачетку на место.

Дергаюсь и еложу в кресле, чувствуя, как кровь приливает к лицу — это краска стыда за то, что вторглась в личное, но она тут же стирается, когда, запрыгнув в машину, Герман протягивает мне маленькую бутылку воды и Фруттеллу.

— Держи, — говорит спокойно в то время, как я изумленно моргаю.

Заторможенно забираю из его рук жевательные конфеты и воду, не зная, что со всем этим делать.

— Спасибо, — благодарю, глядя на то, как Бондаренко выворачивает руль, и мы выезжаем на главную дорогу.

— Так как, говоришь, зовут того пацана? — внезапно спрашивает парень, смотря исключительно в левое зеркало.

— Какого пацана? — уточняю, вцепившись пальцами в бутылку и маленькую упаковку конфет.

— Который пристает.

Юсупов? А разве я говорила, как его зовут?

— Тимур. Тимур Юсупов, — отвечаю, рассматривая красивый мужской профиль.

Будто почувствовав мой взгляд, Герман поворачивается, вопросительно изгибая брови.

— А для чего ты спрашиваешь? — тут же уточняю, чтобы не выглядеть глазеющей влюбленной идиоткой.

— Да так, — непринужденно пожимает плечами, — не забивай себе голову.

Не забивать себе голову? Рядом с ним? Разве такое возможно? У меня не получается, но я никогда не поделюсь с ним этими наблюдениями, и, сглотнув досаду, отворачиваюсь к окну как раз тогда, когда машина останавливается. Прямо передо мной — вход в морской вокзал, а это означает, что мы приехали.

Моя рука не слушается, пока пытаюсь отстегнуть ремень, удерживая в другой бутылку и Фруттеллу. Мои ноги будто прилипли к полу, я с трудом заставляю себя не смотреть на Германа и не пригласить его погулять со мной. Слова крутятся на языке юлой, но я проглатываю их так же, как и желание провести этот день вместе с ним. Жгучее желание того, что он сейчас меня остановит и не захочет отпускать.

Но Герман молчит, и это молчание такое прогорклое, такое царапающее, что мне стоит нечеловеческих усилий выдавить из себя скупое «спасибо», после которого машина, взревев, резко делает разворот и исчезает из вида.