Глава 42

Даша

От прозвучавшего голоса перестаю дышать, но даже в таком состоянии я понимаю, кому этот голос принадлежит.

Не размыкая ладоней, поворачиваемся вместе с Германом в сторону виновника торжества, и только тогда делаю короткий живительный вдох.

Подняв лицо, смотрю на стоящего передо мной мужчину и узнаю в нем Германа через тридцать лет. Это какое-то генетическое волшебство. Я никогда не видела, чтобы отец и сын были настолько похожи. Как завороженная пялюсь на взрослый клон своего парня, и не могу отвести от него взгляда в отличие от мужчины, который на меня не обращает внимания. Он смотрит на Германа. Смотрит на своего сына так же, как я на него — будто видит впервые. Внимательно рассматривает свое отражение, прежде чем говорит:

— Привет, сын.

Я видела фото Бондаренко Бориса Германовича в интернете, видела его во время интервью, и очевидное сходство привлекало внимание, но не настолько, как вживую. В реале они как две капли воды. В реале они даже щурятся одинаково, когда смотрят друг другу в глаза. Это длится недолго, возможно секунду, но пересечение их взглядов образуют повисшую в воздухе шаровую молнию между ними.

— Подумал, грешным делом, что нас здесь не ждут, — криво улыбнувшись, отзывается в ответ на приветствие Герман.

Брови Бондаренко старшего медленно и очень аристократично ползут вверх, и я оказываюсь застигнутой врасплох, потому что мужчина одаривает меня своим дорогостоящим вниманием, прежде чем говорит четко и с расстановкой:

— Вас здесь ждут, — выделяет конкретное слово. — Добрый вечер.

До меня только сейчас доходит, что мой рот приоткрыт, и я, моргнув, поспешно его закрываю. Чувствую, как мой язык онемел. Смотрю на статного, роскошно укомплектованного в шикарный черный костюм мужчину, пронзительно исследующего мое лицо будто под микроскопом, и понимаю, что в одночасье разучилась говорить. Я растеряла весь словарный запас под его нахмуренным взглядом. Этот мужчина… Он такой серьезный и важный. Такой грандиозный. Да. Он грандиозный и основательный. Настолько, что меня придавливает к земле. И только когда слышу легкий смешок Германа и замечаю едва уловимую улыбку на лице именинника, прихожу в себя и выпаливаю длинной пулеметной очередью:

— С днем рождения. Добрый вечер…э-э-э… То есть…добрый вечер и с днем рождения. Ой! — зажмуриваюсь, прячась от своей глупости. Выдыхаю, открываю глаза. — Рада познакомиться. Простите… — качаю головой и виновато улыбаюсь, — это вам, — вспоминаю про сверток, прижатый к груди, и сую юбиляру, который его принимает, — от нас с Германом.

Мужчина смотрит то на меня, то на подарок с легким навесом иронии. Его брови…выше, чем сейчас, уползти просто не могут, и от стыда я готова забрать этот дурацкий сверток обратно и бежать, не оглядываясь.

Господи, кажется, я оплошала. Кажется, я сама вырыла себе яму и опозорила себя тоже сама. Подставила Германа. Испортила все!

— Спасибо! — с весельем в глазах благодарит Бондаренко старший. — Я приятно удивлен, милая леди…

А я-то как! Я-то как, когда наблюдаю за мужскими пальцами, аккуратно распаковывающими незатейливый подарок прямо здесь, у всех на глазах.

— Герман, — он поворачивается к сыну, у которого совершенно нечитаемое выражение лица. — Может, ты, наконец, представишь свою спутницу? — смотрит на него с лукавой поволокой.

— Легко, — Герман ведет плечом, — Даша. Моя жена.

Моя нога подламывается. Я перестаю дышать, моргать и чувствовать. Меня убило?

Вероятно, нет, потому что я отчетливо вижу, как пальцы Бориса Германовича замирают. Всего на секунду, а потом с прежним увлечением продолжают сражаться с упаковкой.

— Борис Германович, — глядя на меня, представляется в ответ папа Германа, и его губы растягиваются в широкой улыбке. Он…он не выглядит шокированным в отличие от меня, ведь я готова сквозь землю провалиться. Отец Германа транслирует яркую собранность и ясный рассудок. Он чертовски спокоен, когда как во мне слова Германа подняли пыльную бурю.

Резко вздрагиваю от щелчка.

Тряхнув головой, прихожу в себя, и снова вздрагиваю. Рядом с нами фотограф. Крутится вокруг нас и щелкает, щелкает, щелкает…

— Прекрасная работа, — восхищается Борис Германович, рассматривая картину, которую извлек из упаковки. — Даша, подскажите, кто автор сего талантливого творения? — переводит взгляд, полный искреннего блеска, на меня.

А я не могу взять себя в руки. Я ничего не понимаю. Я дезориентирована. Во мне революционный переворот от того, что Герман представил меня своей женой, а мужчину, поглядывающего на меня с любопытством, будто вообще все устраивает. Будто не он только что услышал, что его младший сын назвал незнакомку в моем лице женой.

— Это…моя работа, — говорю тихо, несмело. Чуть повернув голову к Герману, ищу в нем поддержку, потому что сама не справляюсь. На лбу парня глубокая вертикальная складка между бровей, и я расцениваю эту эмоцию как неожиданность. Такую же неожиданность, как и для меня реакция его отца.

Щелчки и фотовспышки не прекращаются.

Может, Бондаренко старший настолько опытный и прожженный этой жизнью бронированный человек, что так профессионально умеет скрывать свои эмоции, и не устраивает скандал лишь потому, что здесь много гостей и вокруг полно камер?

— Вы профессиональный фотограф, Дарья?

— Я… — растерянно подбираю слова, — скорее любитель.

— Бесспорно у вас талант, — улыбается мужчина. Кивнув на фотокартину, сообщает: — поставлю на рабочий стол в своем кабинете.

Два месяца назад я поймала невероятный закат. Случайно. Закатное солнце окрасило море в волшебный огненный. Море словно горело. Словно его охватил масштабный пожар. Таких натуральных красок я никогда не встречала, да и с тех пор больше не видела. Я успела сделать несколько снимков, прежде чем краски размылись волнами. После фото спящего Германа это мои лучшие снимки. Я распечатала один из них и оформила в рамку.

— Спасибо, — смущенно лепечу я и опускаю лицо.

— Даша, это вам спасибо, — выделяет слово так, что я вскидываю взгляд. Смотрю в лицо Бориса Германовича, в карих глазах которого янтарное тепло и еще что-то такое, отчего мое сердце екает.

И я улыбаюсь в ответ. В ответ на теплую, мягкую улыбку мужчины, который изначально мне показался строгим и недосягаемым.

— А кто тут у нас? Да не может быть?! — вклинивается в это тепло женский знакомый голос. — Возвращение блудного сына, — локоть Бориса Германовича оплетают пальцы с вызывающим красным маникюром. — Ну теперь можно считать, что праздник удался. Правда, дорогой?