Глава 45

Даша

Бросаю использованное полотенце для рук в корзину под раковиной. Разворачиваюсь, намереваясь покинуть уборную, когда дверь открывается, впуская внутрь брюнетку в атласном красном платье с разрезом до основания бедра.

Длинные волосы шелковым водопадом переброшены на одно плечо, на лице — слегка поплывший макияж и, не считая этого незначительного нюанса, она выглядит безупречно. Выглядит так, будто большую часть своей жизни посвятила тому, чтобы иметь возможность источать идеальность.

Я останавливаюсь и не двигаюсь только потому, что супруга Бориса Германовича заняла весь дверной проем, преграждая мне выход.

— Какая неожиданная встреча, — произносит она с иронией в голосе. На ее губах кривая улыбка, в руке — фужер, который подносит ко рту. Делает глоток, глядя поверх него на меня.

Она ждет ответа? У меня нет желания с ней разговаривать, я помню предупреждение Германа относительно нее, но она мне и без того неприятна, поэтому просто хочу исчезнуть отсюда поскорее.

Анжела медленно ведет по мне оценивающим взглядом, слегка приподняв брови. Удовлетворившись увиденным, говорит с нескрываемой усмешкой:

— Милое платье, — неуклюже машет на меня рукой с фужером, отчего часть его содержимого выплескивается на пол. Несколько капель попадают ей на платье. — Зараза, — поморщившись, фыркает, проводя ладонью по мокрой ткани, пятна на которой уже начали расползаться. — К черту!

Когда поднимает лицо, тонный слой макияжа не скрывает покрасневшие щеки, а приглушенный свет — хмельного блеска в глазах. Она пьяна?

— Прошу прощения, разрешите пройти, — делаю шаг вперед, показывая, что участвовать в разговоре не собираюсь.

— Считаешь себя особенной? — внезапно бросает Анжела и захлопывает за собой дверь, отрезая нас от звуков извне. — Я тоже себя такой считала. Тоже ему поверила.

Мои колени подкашиваются. Словно по ним ударили сзади. Сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но эта боль не заглушает очередной грязный поток слов из ее рта:

— Он умеет в себя влюблять. Умеет добиваться своего. И отказать ему невозможно. Знакомо? Ты ведь тоже не смогла ему отказать?

Ее слова вызывают тошнотворный спазм. Ледяными иглами врезаются в кожу. Оглушают. Я хочу спрятаться. Закрыть уши, зажмуриться. От ее голоса, от этого разговора, который она мне навязывает.

— Я не понимаю, о ком и о чем вы говорите, — мотнув головой, делаю еще один шаг. — Извините, дайте мне пройти.

— Ты все прекрасно понимаешь, — фыркает в ответ. Голос брюнетки становится тверже. Опаснее. Как и взгляд, которым меня полосует. — Ты не выглядишь дурочкой.

А она выглядит! Пьяной дурой, отчего-то решившей, что мне интересен ее пьяный бред.

— Именно поэтому я не собираюсь вас слушать! — повышаю голос. — Дайте мне пройти! — нервно требую, даже не пытаясь скрыть раздражения.

Черт возьми, я не спокойна! Ни грамма. Я не умею прятать эмоции и, вероятно, они подчеркнуты на моем лице, давая этой обезумевшей женщине подтверждение тому, что они произвели на меня должный эффект.

— Я тебя и не держу. Просто хочу, чтобы ты знала — он использует тебя, как использовал меня. Для него это игра. Развлечение. Он так мстит, — чеканит она слова. — Отцу. Ты разве не заметила? Подумай, это же не больно. Больно будет потом, когда он наиграется. А ты… — замолкает, снова прицельно осматривая меня, — мне будет жаль, если такой милашке разобьют ее наивное детское сердечко, — сооружает жалостливую гримасу, за которой прячет усмешку. — Ты мне нравишься, — окунает меня в бочку с грязью. Топит в этой мерзости, заставляя глотать каждое произнесенное слово.

Я не верю ей. Не хочу ей верить несмотря на то, что омерзительные образы уже заполонили мои мысли и всю мою голову.

— Не могу сказать того же. Хорошего вечера, — безнадежно храбрюсь я и, обойдя ее слева на пластилиновых ногах, несильно пихаю брюнетку плечом, освобождая себе путь.

Яростно толкаю от себя дверь и выхожу.

Делаю вдох, но он выходит болезненным, будто в легких застряли осколки из ее слов.

Я расскажу все Герману. Скажу ему все!

Ни единого слова не утаю.

Несусь по коридору словно по огненной дорожке. Словно за мной гонятся оскаленные сомнения, от которых сейчас же хочу избавиться. Прямо сейчас!

Быстро передвигаю ногами. Удары сердца синхронизируются с моими шагами, пульсируют в висках.

— Стоять! — любимый голос касается слуха, а на моей талии смыкаются любимые руки. Надежные, безопасные. Их прикосновение не спутаю ни с одним другим.

Я поворачиваюсь к Герману и ловлю его улыбку, которой лакает мое лицо. Хочу повиснуть на нем, хочу забраться на него, в него, проникнуть под кожу, обвиться вокруг плющом и верить ему. Просто верить, что все между нами по-настоящему.

Но…

— Даша… — голос Бориса Германовича обращает на себя внимание, и я застываю на месте, вытянув руки по бокам. — Позвольте украсть вас на танец? — мужчина тепло улыбается. — Сын, ты не против, если твой предок тряхнет стариной с очаровательной юной леди? — обращается к Герману.

Я тоже на него смотрю. Смотрю и вижу, как он меняется в лице, когда, слегка сощурившись, осматривает меня с ног до головы, будто выискивает на мне увечья.

— Что-то случилось? — спрашивает, нахмурив лоб. Его взгляд глубокий, неподдельно-обеспокоенный.

— Нет. Все в порядке, — глядя ему в глаза, вру я. Себе и ему. Просто я очень хочу, чтобы все было в порядке. Просто я очень хочу забыть все, что мне сказала Анжела, поэтому, натянув улыбку, поворачиваюсь к Борису Германовичу и говорю: — я не против, если вы украдете меня на танец.

Кивнув, мужчина предлагает мне локоть и, мягко улыбаясь, ведет на середину танцпола, где под струящуюся мелодию покачиваются в медленном танце несколько пар.

Мою спину покалывает, жжет в тех местах, где касается взгляд Германа, пока его отец плавно ведет меня в танце. Ничего иного, кроме этого взгляда, не ощущаю. Ни то, как ладонь мужчины лежит у меня на талии, ни его пальцев, мягко сжимающих мои, ни своих ног, которые едва переставляю. Будто я вся одеревеневшая.

Мелодия заканчивается. Борис Германович благодарит меня за танец, а я с трудом ему улыбаюсь. Всеми силами цепляюсь за возникшую к этому мужчине теплоту, которую не хочу потерять, потому что, как бы я ни хорохорилась, слова Анжелы уже внутри меня. Они, как впрыснутый яд, растекаются по венам. Жгут, зудят, подбрасывая дурные мысли о том, что, как бы там ни было, но я ни черта не знаю: ни о семье Германа, ни о нем самом.

Извращенно, одно звено соединяется с другим, выстраивая цепочку сомнения — наша неуклюжая сделка, уклончивые ответы Германа о том, для чего это все ему нужно, сегодняшнее холодное приветствие отца с сыном, неожиданное представление меня в качестве жены и отсутствие реакции Бориса Германовича на эту новость — все приобретает логическое очертание.

У меня взрывается голова. Этим распирающим мыслям становится тесно внутри, и мне внутри себя тесно. Противно, мерзко от самой себя, что позволяю себе сомневаться.

Пока иду к тому месту, где оставался Герман, дышу через раз, ведь не нахожу его там. Вытянув шею, верчу головой по сторонам. Оборачиваюсь. Глазами ищу его по всему залу, ощущая, как разрастается в груди колючая тревога.

***

Предчувствия — не ходить туда-то, не делать этого, не возвращаться или не спешить, всегда возникают заранее, но, как правило, редко кто ими пользуется. Если бы люди каждый раз прислушивались к себе и умели реагировать на колокольчики-предвестники, возникающие за «мгновение до» точно так же, как на колокольчики в магазине при входе, то сколько неприятностей они могли бы избежать.

Или нет?

Или они бы так и остались в неведении, обманутыми и ослепленными?

Так что лучше? Не знать и быть счастливым? Или знать и стать несчастным?

Если бы я осталась дожидаться Германа в том месте, откуда меня на танец увел его отец, а не потащилась на его поиски, возможно, этот вечер мог закончиться совсем по-другому. Диаметрально по-другому. Я бы обязательно поделилась с Германом своими переживаниями, а он обязательно нашелся с тем, что мне ответить и как успокоить, чтобы я поверила. Ляпнул бы очередную дурацкую шутку, притянул к себе, поцеловал в нос и вытряхнул бы из моей головы все сомнения, а я совершенно точно бы ему поверила.

Если бы…

Если бы я не стояла в начале тускло освещенного коридора и не видела, как в самом его конце мой Герман прижимает спиной к стене жену своего отца, а ее руки обвивают его шею.

Я слышу переплетение их голосов, но оно как единое монотонное неразборчивое шипение, ведь меня словно парализовало.

Герман стоит спиной ко мне, его руки по обе стороны от женского лица, которого я не вижу, но вижу изгиб тела в алом платье и все те же руки, обвивающие его шею, спускающиеся к плечам.

Эта картинка как ночной кошмар, от которого хочется незамедлительно избавиться. Забыть! Отправить вместе с ночью куда подальше.

Этих секунд, в течение которых смотрю на спину любимого человека, хватает, чтобы в полной мере ощутить весь ужас прыжка с высоты без парашюта. Меня будто столкнули с утеса на каменные рваные скалы.

Я разворочаюсь и не бегу от этого кошмара лишь потому, что мои ноги стали неподъемными, а руки, наоборот, плетьми повисли вдоль корпуса.

Перед глазами ослепляющая картинка двух тел, брюнетки и Германа, позволяющего себя обнимать, может, именно поэтому я не вижу ничего и никого перед собой, и прихожу в себя только тогда, когда на моих плечах оказываются чьи-то ладони.

— Даша, что случилось? Где Герман?

Произнесенное Борисом Германовичем имя, как пригоршня ледяной воды, встряхивает. Реагирую на него как на пощечину.

Смотрю на мужчину, но вижу его размытый силуэт. Но даже к нему, к бесформенной размытой субстанции, я испытываю отторжение. К ним ко всем.

В горле крошка стекла скребет как при ангине, и все, что я могу предложить отцу Германа в качестве ответа — кивнуть себе за плечо, прежде чем сбросить с себя его руки и, не оглядываясь, уйти.

Пересекаю зал, не реагируя ни на лица гостей, ни на вспышки камер.

Выхожу в поздний вечер и пробую вдохнуть привычные соль и прохладу, но крыльцо заполонено курильщиками, и никотиновый запах, забивающий нос и легкие, поднимает тошноту к горлу.

Обнимаю себя руками и обхожу столпившуюся компанию мужчин и женщин. Бреду, глядя себе под ноги, бесцельно, бессмысленно.

Останавливаюсь, когда улавливаю запах моря и дышать становится легче. Но только дышать. Потому что на сердце, в груди, в моей голове и на сетчатке глаз ожоги, и они горят, как звезды на южном небе.