Глава 47

Герман

Несмотря на то, что оставленные Дашей на столе сумка и телефон вселяют надежду на то, что она все-таки здесь, на территории ресторанного комплекса, этого недостаточно для облегчения ситуации, ведь воспользоваться связью я не смогу.

Сжимаю в ладони ремень Дашкиной сумки, которую прихватил с собой, и бегаю взглядом по банкетному залу. Спотыкаюсь о лица, среди которых необходимого мне не нахожу, и это чертовски все усложняет.

Мысль о том, что отсутствие Даши — результат работы Анжелы, вытесняет все остальные мысли в моей голове. Конкретно с этой мыслью пересекаю опустевший танцпол и с дикой потребностью исправлять, строить, восстанавливать, а не расхерачить что-нибудь в труху. Как полтора года назад, когда на следующий день после ухода из дома, в хлам разбил подаренную отцом тачку Анжелы. Прямо в центре города у какого-то элитного салона красоты. Мой подвижный пацанский мозг отказывался воспринимать всю ту грязь, которую притащила в нашу семью озабоченная стерва, и всю испытываемую мерзкую ненависть я мог выразить только так. Это самовыражение закончилось моим первым приводом в полицейский участок.

Сейчас омерзение от того, что я снова оказался в эпицентре семейной грязи, зудит на коже, но не настолько, чтобы появилось желание перевернуть праздничный стол или разбить лицо первому встречному. Просто я повзрослел. Сделал это быстро и неожиданно для себя. Сделал это для нас с Дашей. Иногда обстоятельства заставляют расставить приоритеты, взять на себя больше ответственности, и в этой новой роли я на своем месте.

Крутя головой по сторонам, выхожу в холл, из него — на улицу. Протискиваюсь плечом сквозь толпу дымящих на крыльце.

Озираюсь, но та, которая мне нужна, словно испарилась, и я чувствую, как постепенно начинаю скатываться в состояние, близкое к панике.

Внутри себя генерирую триллион причин, куда Даша могла деться и почему, черт возьми, я не могу ее найти, но все они сводятся к логической одной, которая подогревает в моей крови и без того бурлящий адреналин.

Отхожу от толпы и взглядом мечусь по территории комплекса. Освещения достаточно, чтобы опять врезаться башкой в понимание — здесь ее нет тоже.

Ремень Дашкиной сумки горит в моей ладони. Я стискиваю его до скрежета зубов. Направляю в это действие злость, которая наполняет меня с головы до ног. Вышибает воздух из моей груди.

Я, твою мать, злюсь! На себя, что допустил пересечение отцовской подстилки с Дашей. Злюсь, что вообще притащился с ней сюда. Злюсь на нее саму. Злюсь на то, что способна быть настолько доверчивой и глупой одновременно. Глупой! Потому что, мать вашу, я не знаю, чем можно было руководствоваться, чтобы без вещей и телефона уйти макать меня мордой в косяки.

Тонкая одинокая фигура маячит впереди.

Я вычленю ее сразу, как только бросаю взгляд на дорожку, мощеную брусчаткой и ведущую к фонтану.

Обняв себя руками, Даша идет мне навстречу, пока я стою, как прикованный к месту, и не двигаюсь. Идет быстро, целенаправленно, и я ловлю вспышку облегчения, которое дает возможность дышать несмотря на то, что выражение ее лица не сулит мне ничего хорошего.

Мне было бы проще, если бы в ее взгляде бушевал шторм. Если бы она злилась на меня так, как злюсь на нее я. А не тогда, когда, остановившись от меня в паре метров, в уголках графитовых глаз застыли слезы, готовые вот-вот сорваться. Эти слезы — приставленный к горлу нож, именно это давление сдерживает меня от того, чтобы на нее не наорать.

— Я хочу домой, — сообщает простуженным голосом, отведя взгляд в сторону, будто способность смотреть на меня причиняет ей физическую боль.

Подавшись немного вперед, тянет за болтающийся ремень свою сумку.

Крепко держу ремень в ладони. Не разжимаю. Это бред, но я боюсь отдать ей эту чертову сумку. Словно вместе с ней она заберет у меня себя.

— Отдай, — тихо требует и все же поднимает на меня глаза. Влажные и потухшие. Чем выбивает из меня очередной длинный выдох.

Увожу руку с ее сумкой назад, прося:

— Давай поговорим?

— Отдай мне мою сумку.

— Отдам, когда поговорим, — пылю грубо.

Злость меняется раздражением. Я ни черта не контролирую ситуацию и не в том положении, чтобы выдвигать какие-то условия, но не могу с собою совладать, потому что не знаю, что делать. Что говорить? За что начать извиняться или с чего начать объяснение, и это выводит меня из себя.

— Хорошо. Говори, — ровно отзывается Даша и, сложив руки на груди, делает шаг назад.

Ее согласие не облегчает моего положения. Ведь по-прежнему не знаю, что говорить, но я готов слушать.

Нервно провожу ладонью по волосам. Задираю голову к небу, на котором рассыпались низкие звезды, набираю в грудь воздуха и шумно выдыхаю.

Когда снова смотрю на Дашу, она, скрестив руки, ждет от меня объяснения, и эта поза изображает полную готовность защищаться. Этому она научилась, когда жила с братом и когда отбивалась от долбанутого Юсупова. И тот факт, что сейчас она защищается от меня, прокручивает нож в моем горле.

— Даш… — сглотнув сухость во рту, начинаю растерянно, — без понятия, что сказала тебе…

— Она сказала, что я слепая, — перебивает меня Даша.

Вопрос «какого черта?» на моем лице появляется прежде, чем успеваю его озвучить.

Ответ на него получаю в то же мгновение:

— Слепая, потому что не вижу, как ты меня используешь. Она назвала меня дурой, потому что не заметила, как стала частью твоего плана, — закрывает на секунду глаза, а когда открывает, в них соленое море. — Ради этого мы здесь? Ради этого мы…ты и я? — сглатывает. — Вот так просто…играть с чувствами живого человека, привязать к себе, чтобы… — замолкает. — Герман, это все, что между нами, не по-настоящему? Этот брак, наша сделка… — говорит сбивчиво, загоняя мне под ребра ржавый гвоздь, — даже если бы у нас ничего не случилось, ты… ты бы просто перешагнул через меня и привел сюда, на праздник к отцу, ради того, чтобы его позлить? — смотрит в глаза, выискивая в них правду.

Я не собираюсь прятать эту правду, хотя и мне она дается не просто. Сложнее — держать себя в руках. Стоять в шаге от Даши, смотреть на нее и не иметь возможности прикоснуться. Даже сейчас, когда ее взгляд полон муки, а волосы растрепаны ветром, она — самое прекрасное, что есть в этом позднем вечере.

— Да, я бы сделал так, — говорю сипло. — Еще три недели назад именно так бы и сделал. Перешагнул. Переступил через чувства отца, через тебя и любого другого. Мне и на себя было плевать. На всех. Я питался ненавистью к отцу. К своей семье, которая далека от образцово-показательной. И да, наш брак был орудием моей ненависти. А разве мы заключали его не как взаимовыгодное средство решения проблем? — моя слова звучат чертовски цинично. Грубо. Голос с каждым словом становится громче, опаснее, и моя внутренняя сирена настойчиво рекомендует сбавить обороты, но, черт возьми, мне тоже нужен этот разговор! — Ты спросила, по-настоящему ли это? — продолжаю я. — У меня — да, — развожу руки в стороны. — И я не был к этому готов. Не был готов к тому, что однажды девчонка, сидя с телефоном в руках и перекапывая объявления в интернете, станет для меня больше, чем всё. Заставит повзрослеть и забыть все, что было до нее. Такова моя правда.

Кровь, накаченная адреналином, шумит в ушах. Сжимаю кулаки, распираемый желанием по чему-нибудь от души садануть, чтобы вдолбить в Дашу истину, которую сказал.

Пожар, бушующий у меня внутри, не гасится тонким всхлипом, за которым следует еще один. И еще.

Даша тихо вздрагивает и, подняв руку к лицу, проводит ладонью по щеке, стирая влагу от слез.

Обнять и собрать губами каждую соленую каплю на ее коже — желание, которое давит в груди. Но я знаю, если к ней прикоснусь, сдавлю нас к чертям. Просто сломаю обоих. Такова сила моей злости на себя, на нее.

— Я видела вас…там…двоих. Она обнимала тебя. А ты…ты позволял ей это делать. Просто… я пошла тебя искать, а когда нашла, то…вот… — мучительно выжимает из себя слова Даша.

М-м-м… Мне хочется стянуть волосы на башке до боли. Так, чтобы посыпались искры из глаз. Хочется треснуться головой о бетонную стену и отключиться. Выключить этот вечер, который будто получает извращенное наслаждение, занимаясь моим потрошением.

— И сразу убежала?

— Сразу. Не смогла на это смотреть, — надсадно шепчет.

Закрываю глаза и запрокидываю башку, представляя, что она могла увидеть и как себя накрутить.

Мое отчаяние граничит со злостью. Убийственный коктейль, вынуждающий сделать к Даше шаг и прорычать прямо в лицо:

— Сейчас я тебе скажу то, к чему больше мы не будем возвращаться. А потом… отвезу тебя домой, — нависаю над ней темной угрожающей тучей. — Три года назад умерла моя мама. Я был тем, кто видел ее последний вдох перед смертью. Я, наверное, единственный, кто помнит тепло ее ладони. Она умирала долго и мучительно в то время, как отец находил утешение в молодом теле. Он привел Анжелу в наш дом, когда не прошло и полугода после смерти мамы. Я ненавидел его. И ненавидел ее. Не гнушался показывать им свою ненависть. А она… — я замолкаю и набираю в легкие кислород, который вдруг стал колючим и вязким. — Когда мне исполнилось восемнадцать, она пришла ко мне в спальню и предложила себя, — признаюсь в том, о чем никому, кроме отца, и никогда не говорил. Твою мать, о таком даже психологу стремно рассказывать. — Тогда я впервые чуть не поднял на женщину руку, — шумно выдыхаю забродивший от омерзения воздух. — Рассказал все отцу. Он не поверил. Посчитал, что таким образом я оговариваю мачеху. Я ушел из дома и стал тем, от кого ты шарахалась еще три недели назад. Зарвавшимся придурком, приходящим на пары, чтобы весело скоротать свободное время в промежутке между фейерверками, которые устраивал назло отцу. Это если вкратце, — делаю паузу. — То, что ты видела там, в коридоре… знаешь, это похоже на то, как если бы из целого фильма вырвать секундный кадр, а потом попытаться пересказать сюжет этого фильма. Жаль, что ты не досмотрела его до конца. А теперь поехали, отвезу тебя… — сглатываю слово «домой».

Я разворачиваюсь и мысленно затыкаю уши, когда слышу за спиной тонкое:

— Герман…

Скрипя подошвой по брусчатке и сжимая в руке ремень от Дашкиной сумки, размашисто пересекаю территорию комплекса и направлюсь к парковке.

— Герман, подожди…

Ее торопливые шаги за спиной больше ощущаю, чем слышу.

Забрасываю сумку на заднее кресло Соколовской тачки. Хлопаю дверью. Сажусь за руль, который стискиваю до посинения, и смотрю вперед. Отворачиваюсь к окну, когда рядом на пассажирское сидение пушинкой опускается Даша.

Я не хочу на нее смотреть.

Сук*, не хочу!

Сегодня она перекромсала меня. Выпотрошила наизнанку. Вывернула внутренности наружу, но это опустошение не приносит ни душевного, ни физического облегчения.

Мне не нужна ее жалость, с которой молча смотрит на меня, пока выкручиваю руль, пока мчу по улицам вечернего города.

Просто молчит и смотрит. Не трогает меня и не пытается заговорить, будто знает, что сейчас именно это мне необходимо. Будто вообще меня знает!

Так какого черта не смогла отличить настоящее среди толщи сомнений?

Молча поднимаемся на этаж.

Молча открываю квартиру.

Молча пропускаю ее вперед. Захожу следом сам и бросаю сумку на комод в прихожей. Дожидаюсь, пока включит свет, и только тогда разворачиваюсь и переступаю порог, слыша за спиной взволнованное:

— Куда ты?

Отрубаю ее голос хлопком входной двери. Сбегаю по лестнице, игнорируя лифт.

Прыгаю в тачку и врываюсь в ночной городской трафик.

К черту…