Глава 55

Спустя четыре дня

Герман

— Кофе будешь? — оглянувшись через плечо, спрашиваю у отца, ловя его за разглядыванием клетки, из угла которой Мавроди не выбирается третьи сутки.

Батя отрывает взгляд от хомяка и переводит внимание на меня, хрипло интересуясь:

— А покрепче что-нибудь есть?

Оборачиваюсь и складываю руки на груди:

— Крепкий кофе? — выгибаю бровь.

— Я не это имел в виду, но давай. За неимением иного… — сдержанно соглашается, транслируя внешнее спокойствие.

Отец умеет держать лицо даже тогда, когда его внутри люто штормит. Это так, иначе бы не просил в восемь утра выпить. Тем не менее он разглядывает интерьер гостиной с любопытством.

Отец здесь, в моей квартире, впервые. Хотя… пару раз все же навещал, ограничиваясь прихожей. Вываливал на меня поток нравоучений, не отходя от входной двери, и сразу отчаливал.

Сегодня он молчалив несмотря на то, что отчитать меня есть за что.

Ставлю перед гостем кружку с дымящимся кофе. Соприкосновение керамики о столешницу выходит громким, отчего отец вскидывает лицо. Следит за каждым моим движением, пока сажусь напротив него и, откинувшись на спинку стула, снова складываю руки на груди.

Я не транслирую ему свое спокойствие. Скорее наоборот — фонтанирую раздражением.

В отличие от него я не успел обрасти эмоциональной броней и держать лицо не умею. Все эмоции на моем лице изображены красочно.

— Бесишься? Ну а чего ты хотел? Сотрясение мозга, сломанный нос и так…по мелочи, — глядя мне в глаза, перечисляет отец так, словно я оставил подонка инвалидом.

Фыркаю.

— Вот-вот, — батя наставляет на меня палец с претензией, — что-то ты поскромничал. За мою порванную задницу мог бы и покрепче втащить, — откашливается в кулак.

Усмехаюсь.

Нисколько не сомневаюсь, что отцу пришлось надорвать себе заднее место. Это не просто сунуть бабло менту за превышение скорости, выкупить меня из ментовки или откупиться за мои прочие косяки.

Здесь иные ставки. И игроки на поле — серьезные дяди, а не местные шестерки-прислужники.

Три дня отец и его адвокаты вытаскали мою задницу и задницу старлея из дерьма. За то, что сейчас я сижу дома, а не в СИЗО, а старлей и еще несколько парней из отделения не полетели пинком под зад за превышение полномочий, я должен быть максимально благодарен, но злость кипит во мне как в котле.

Потому что я не чувствую удовлетворения от возмездия.

Адвокаты Юсупова потребовали удалить все видео, которые я выложил в сеть. На нем выбитое Артемом признание отморозка совместно с его интимными фотографиями.

Вчера я удалил эти кадры без труда и сожаления, ведь они уже успели сделать свое дело. Их видели многие. В том числе чаты и Юсуповская родня.

Но меня ломает от того, что взамен на неприкосновенность старлея и прекращение уголовного дела в отношении меня, Даше пришлось забрать свое заявление на Юсупова, которое она все же написала четыре дня назад. Никаких претензий к нему — никаких претензий ко мне. И вроде логично, но, твари, перед девчонкой ни один Юсуповский выродок не извинился. Ни одного гребаного слова.

Просто два крутых мужика, мой батя и зам прокурора, заключили между собой бизнес-сделку. Будто это совершенно не касалось человеческих чувств, страданий, которые пережила Даша в тот вечер.

Вот так решаются дела там, наверху.

— Буду иметь в виду, — криво улыбаюсь в ответ, замечая, как вспыхивает отцовское лицо.

— Герман! Избавь старика… — предупреждающе цедит сквозь зубы батя. — У меня половина головы поседела за эти дни, — устало усмехается. — Будто вы все сговорились меня прикончить… — глядя в одну точку, бормочет, опуская взгляд в кофе, к которому не притронулся.

Крутит кружку в пальцах и выглядит так, словно находится не здесь, а глубоко в своих мыслях.

Я в курсе, помимо моих проблем у него своих немало.

У отца начался бракоразводный процесс. Меня особо никто не посвящал в его подробности, да и в целом меня это мало интересует. Мне глубоко безразлично, сколько оттяпает у отца Анжела или же вообще останется без трусов, я просто искренне радуюсь за отца, хоть и понимаю, что ему не до веселья.

— Сын…ты прости, что тогда не поверил тебе, — продолжает батя спустя недолгую паузу. Я молчу и слушаю. Если сейчас тот момент, когда ему нужно выговориться, я не против, мне некуда торопиться. — Я был уверен, что придумываешь все. Видел, с какой неприязнью на нее смотришь, но не разглядел, куда смотрит она. Дурак слепой… — качает головой.

Отец еще что-то говорит. Извиняется. Кается.

Я особо не слушаю. Я отпустил. Не обиды, не ненависти, ничего, кроме вопроса, мучащего меня эти годы. И он будет снедать меня и дальше, если не решусь озвучить его сейчас:

— Почему ты бросил маму? Почему не приходил к ней перед смертью? — мой голос слегка просевший, но в нем ни грамма обвинения. Лишь потребность закрыть эту снедающую дыру.

Отец делает глубокий вдох. Оставляет кружку в покое.

Опирается спиной о спинку стула и сцепляет пальцы в замок, вытянув руки по столу.

— Не мог видеть, как она уходит. Это, наверное, малодушно. Да, скорее так и есть. Я трус. Слабодушно засиживался на работе допоздна, чтобы убить время, потом шел в бар, — отец не моргая смотрит сквозь меня, словно погружается в болезненные воспоминая. — Однажды, в одном из таких баров ко мне подсела Анжела. Она много смеялась и все время говорила, говорила, говорила… Одним словом, была живая. И заглушала мне боль. Удобная, безотказная. Она помогала не думать. Забываться. Она была разная. Всякая. Но не любимая. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

Отец смотрит мне в глаза, выискивая в них такое нужное ему понимание. Но мне сказать ему нечего. Мы никогда не поймем человека лучше, чем он себя сам. Если отец считает, что смог Анжелой заменить тоску по маме, то это его личный самообман. А осуждать… Надо ли осуждать поступки других только потому, что они нам не понятны?

Не знаю.

В любом случае, мне есть за что сказать отцу «спасибо».

— Спасибо, бать.

— Сейчас расплачусь, — усмехается отец, правдиво шмыгнув носом.

Встряхнув головой, переводит внимание на хомячью клетку и щелкает пальцами по ее металлическим прутьям, стараясь выкурить из угла притаившегося хомяка.

— Мавроди так не любит, — на автомате оповещаю я.

— Ты назвал хомяка Мавроди? — с подозрением вскидывает взгляд на меня, после чего скашивает глаза в сторону аквариума и клетки.

Батя выглядит растерянно-озадаченным.

Усмехаюсь, наше с отцом родство очевидно не только во внешнем сходстве. Однажды я сказал точно так же.

— Это Дашин хомяк, — отвечаю ровно, давя в голосе горечь.

— Дашин хомяк… — задумчиво повторяет за мной отец. — Ладно, сын, — отец хлопает себя по карманам пиджака. Ныряет во внутренний и достает оттуда конверт, который бросает на стол передо мной. — Лови.

— Что это? — хмурюсь.

— Проветришься, — подмигнув мне, спрыгивает со стула. — Пошли, проводишь меня.

Спустя пару минут, попрощавшись с отцом, возвращаюсь в гостиную и берусь за конверт, внутри которого билет на рок-фестиваль в Краснодаре.