Глава 25

Синие глаза распахиваются, округляясь. Ресницы подрагивают. Даша сдвигается дальше от стола, словно спрятаться от меня пытается. И у меня стягивает где-то под рёбрами. Больно видеть её такой.

— Ты с моим адвокатом встречался? — спрашивает хрипло.

— Нет. Нашёл дело в реестре.

Она только кивает. Мол, конечно, могла бы и сама догадаться.

— Тут мне уже помогли, — говорит ровно и отводит взгляд. — Дело закрыто и приговор вынесен.

— Расскажешь, что у вас произошло?

Даша опускает голову и неопределённо пожимает плечами.

— Ты ведь наверняка выяснил статью, по которой его судили, — произносит негромко, рассматривая свои пальцы.

— Он часто поднимал на тебя руку?

— Бывало.

Всего одним словом бьёт меня по грудине. Весь дух выбивает.

— Почему никогда не говорила мне об этом? — теперь и мой голос хрипит.

— Я не сразу поняла, с чем связана его агрессия. А ссоры случаются в каждой семье.

Да, но далеко не в каждой дело доходит до рукоприкладства.

— И с чем она была связана?

Даша молчит, сжимая губы. Потом набирает полную грудь воздуха и произносит:

— Отчим меня ревновал.

От этого тихого признания в груди всё разгорается, кулаки сжимаются сами по себе.

— Позже он начал лезть в открытую, а потом… — она затихает, долго молчит, словно сама с собой борется, а у меня сердце не бьётся. — Потом я переехала сюда.

Перед глазами красная пелена ярости. Отец прав. Во всём прав. Даша не сбежала бы в другой город, если бы не случилось самого плохого. Но она не скажет. И напирать тут нельзя…

Меня накрывает так сильно, что хочется достать этот кусок дерьма из под земли и кожу содрать голыми руками. Медленно, отрывая один шматок за другим, чтобы мучился и молил о смерти.

— А мать? Мать куда смотрела? — не узнаю свой голос.

— А мать предпочитала не замечать.

Твою же… В моём списке появляется очередная жертва. И срать, что это родная мать синеглазки.

— Даш, когда ты не приехала ко мне на новый год и попала в больницу, — спрашиваю осторожно. — Ты действительно упала?

— Нет, — отвечает после паузы, так же разглядывая свои руки. — Это как раз один из случаев агрессии. Я не сказала, потому что у тебя были проблемы в суде.

Я выдыхаю шумно, а кулаки едва не хрустят от напряжения.

— Ты должна была сказать.

— Как и ты должен был сказать о больнице.

— Это не одно и то же!

— Илья, зачем нам сейчас ворошить прошлое? Его всё равно не изменить. В то время ты был далеко, в своих делах и заботах. Мне даже дозвониться до тебя с трудом удавалось. Я не хотела грузить тебя ещё и своими проблемами, а когда не выдержала и попыталась сказать, трубку взял не ты.

Чёрт возьми. Я с болью закрываю глаза, понимая, сколько всего можно было бы избежать, если бы я не оставил телефон в палате. Сейчас я ненавижу Данилину, как никогда прежде а ещё больше ненавижу себя, за то, что позволил ей так к себе приблизиться.

Внезапно у Даши звонит телефон, и она чертыхается, прищурившись. Я тут же настораживаюсь, бросая взгляд на дисплей, а там подпись: «Драгунская».

— Сумасшедшая женщина, — бурчит Дашка и отходит к окну.

Молча наблюдаю, как она распинается в объяснениях привередливой ко всему клиентке, а мысленно ещё прибываю в нашем разговоре. Изменить прошлое я действительно не в силах. Мне нужно сделать всё возможное, чтобы помочь ей в настоящем. Чтобы жила, не оглядываясь с опаской, чтобы баллончики не таскала в карманах, и чтобы свет в глазах горел, как прежде.

Полдня кручу в голове различные варианты, перелопачиваю сотни похожих дел, и не могу ни за что зацепиться. А всё потому, что доказательная база нулевая. Ближе к концу рабочего дня отец присылает сообщение:

«Нашёл больницу, куда обращалась Дарья. Аборт. У тебя что?».

У меня сердце заходится. Через что только синеглазке не пришлось пройти в одиночку. А я ни черта не понял. Если бы я только знал, если бы почувствовал неладное, то ни за что бы не оставил её одну. Схватил бы в охапку и увёз с собой, не принимая никаких возражений и доводов.

Во мне кипит столько злобы, что хочется с размаху шибануть кулаком по столу. Но вместо этого я подрагивающими руками строчу ответ:

«Поговорил. Она не скажет, но думаю, ты прав. И в новый год к её увечьям приложил руку отчим».

«В таком случае я сделаю запрос в больницу. Так и вытащим урода с зоны на свидание».

«Держи меня в курсе».

«Само собой. А ты свою синеглазку тормози, как хочешь. Она квартиру продаёт».

У меня глаза из орбит вылезают. Поворачиваюсь на пустующий стол — Дашка на консультации с коброй, и быстро печатаю:

«Чего?»

«Того. Недавно объявление выставила, причём по заниженной стоимости. Полагаю, сбежать собралась».

Я откладываю телефон и устало облокачиваюсь на стол, сжимая виски. Час от часу не легче. Надо включать голову. Раз в любви у меня всё через заднее место проходит, как юрист, я налажать не должен.

Ломаю голову не один день и параллельно к Дашке присматриваюсь. После моего признания, она немного потеплела. Не «выкает», не шарахается, как от прокажённого, но и близко к себе не подпускает. Может, у меня всё-таки получится убедить её написать заявление? Размышляю об этом, пока мы сидим на совещании, она разговаривает с коллегой, я не прислушиваюсь к её разговору, чисто внешне оцениваю, и уже не в первый раз замечаю, что с мужчинами она держится отстранённо и по-деловому сухо. Словно незримая черта горит ярко-красным — «не переступай». Тактильных контактов вообще не допускает. К такой и на лихом жеребце не подкатишь. А я этого не видел, всё пелена ревности затмевала. Кроме того, со мной она всегда вела себя более открыто, поэтому и не заметил сразу.

В пятницу мне подворачивается удачный случай — нам обоим нужно в суд после обеда. Я пользуюсь ситуацией и беру её с собой. Спускаемся к парковке, и Даша вполне спокойно ныряет в мою машину. Кладёт портфель на колени и оглядывается немного зажато.

— Давно сменил машину?

— Эту купил полгода назад, до неё была другая, — тут же цепляюсь за ниточку и начинаю потихоньку раскручивать: — А та машина, которую ты помнишь, отправилась в утиль консервной банкой.

— Ты серьёзно? — хмурится Даша.

— Такими вещами не шутят, — качаю головой. — Так что мы вполне могли её продать тогда, до моего отъезда. Принесла бы больше пользы. Для нас в первую очередь.

— Не будем об этом, Илья, — она тут же закрывается, и мне приходится прикусить себе язык.

Наверное, если бы я не сорвался в Питере, синеглазка бы больше мне доверяла. А сейчас она уже расписала для себя план действий и другой ей уже не интересен. Привыкла всё сама, без чьей либо поддержки. Только возможности у нас с ней разные.

И тут до меня доходит — я должен ей показать это наглядно, делом. Тогда она поймёт, что за неё есть кому постоять, если она раскроется. Я цепляюсь за эту мысль и начинаю выворачивать ситуацию от обратного. Сначала надо прижать урода, а потом убеждать Дашу. И нужно закапывать его с расстояния вытянутой руки.

В субботнее утро заваливаюсь к отцу с чётким планом действий. Тот открывает дверь взлохмаченный после сна и с обречённым видом вздыхает:

— Сегодня неприёмный день, — произносит, зевая. — Попробуйте запросить аудиенцию на понедельник.

— В этот раз я с плюшками, — вытесняю отца с порога, всовывая ему в руки пачку печений.

— Взятка должностному лицу при исполнении? — вскидывает он брови.

— Не подловишь. До трех тысяч — подарок. Пап, как мне пробиться в список ваших защитников?

Мой старик от удивления теряет дар речи — небывалое зрелище.

— Ещё раз, сына? У меня слуховые глюки, — он демонстративно прочищает ухо.

— Ты всё правильно расслышал. Протолкни меня защищать Горлова, когда прижмёшь его и дело отправят на пересмотр.

— Нет.

— Почему? Я всё сделаю, чтобы…

— Я понял твою идею вывернуть всё наизнанку, но это статья. Ты не можешь защищать подсудимого, когда твой родственник прокурор его закапывает. Дураку понятно, что закапывают оба.

— Так не отсвечивай. У этого дела уже есть прокурор. Пусть зарабатывает себе звездочки на погоны.

Отец хмурится и упрямо качает головой:

— Нет, — повторяет упрямо.

— Да почему?!

— Потому что ты не справишься и сам сядешь за убийство, едва Горлов говорить начнёт. Я всё сделаю сам. Выкручу ему яйца так, что соловьём запоёт.

— Я справлюсь, — упрямиться я могу не хуже отца. — И как его адвокат смогу вытянуть из него гораздо больше! У тебя будут все карты, потому что ты будешь знать линию защиты полностью и выбьешь максимальный срок.

— И ради этих карт ты готов рискнуть корочкой?

— Не нагнетай. Меньше всего меня сейчас волнуют кодексы профессиональной этики и мораль. Этот кусок дерьма на хрен никому не сдался кроме нас двоих. Соглашайся.

Он качает головой, растерянно меня разглядывая.

— Я ошибся, Илья. Ты даже не уж, ты нечто похлеще, — тянет задумчиво и плетётся на кухню. — Идём печеньки пробовать. Будет у тебя Горлов в подзащитных, убедил. Слишком уж перспективы заманчивые.