Глава 27

Илья

Отец выполнил своё обещание, а вот как мне выполнить своё — пока не представляю. Едва только увидел рожу Дашкиного отчима, во мне проснулись самые тёмные демоны и требуют крови.

Горлов изменился с тех пор, как я видел его в тот единственный раз. Места не столь отдалённые всех меняют до неузнаваемости. Похудел несчастненький без харчей жены, осунулся, причёску сменил на супер-короткую. Когда я вхожу в помещение, Горлов бросает на меня затравленный взгляд и вздрагивает, когда за моей спиной лязгает железный засов. Нервничает гад, чувствует, что зад подгорает, но тут уже батёк постарался. Моя задача проще — добить и убедить, что выбора, кроме как признаться, у него нет. Вот такой «добрый» у него защитник. И другого ему не светит.

Я подготовился. Отец просветил во все тонкости, нацелил на болевые точки, и мне осталось только убедительно на них нажимать.

Изо всех сил стараюсь держать нейтральную маску, когда представляюсь, но едва цепляюсь с ним взглядом, как меня до краёв заполняет яростью. Отвожу глаза чуть в сторону, давая себе передышку, и слышу его возмущённый рокот:

— Послушайте, я ни в чём не виноват! Меня решили использовать, как козла отпущения и навешать чужих преступлений. Свой срок я уже получил, дело не должны пересматривать, и вы обязаны этого добиться.

— Боюсь, это невозможно, — отрезаю слишком резко и снова пытаюсь взять эмоции под контроль. — Открылись новые обстоятельства, и игнорировать их нам никто не позволит.

— Да вы поймите, эта неблагодарная сука просто мечтает засадить меня на пожизненное, и готова выдумать что угодно…

В груди бахает новый взрыв, до красных пятен перед глазами.

— Пожизненное вам никто не даст, — перебиваю, едва не добавляя «к сожалению». — И я бы попросил вас воздержаться от выражений. Не только при мне, но и в целом. Это может быть расценено, как оскорбление.

Кусок дерьма хмурится, но кивает. И тогда я начинаю вываливать на него «неоспоримые» доказательства, которые запросто могут добавить ему срок. Мы с отцом много чего нарыли, стоило лишь понять временной промежуток случившегося. И больничный матери Даши, которая загремела в больницу с отравлением, и все анализы, на которые почему-то закрыли глаза медики, и отсутствие отчима на работе в те же дни. Даже детализацию звонков с его телефона удалось раскопать. Но тут нам просто повезло, что оператор хранит данные не стандартные тридцать шесть месяцев, а дольше. И этот засранец звонил Дашке в тот же день, когда она пыталась со мной связаться.

Переломы Даши, что были зафиксированы перед Новым годом ещё рассматривает экспертиза, но я и их приплетаю. Такова была договорённость с отцом. Потому что мы ни черта не знаем, как давно всё это началось. По большому счёту — всё косвенное, но я убеждаю в обратном. Алиби ему любимая жена предоставить не может, а собутыльник, с которым он бухал в то время, ушёл в мир иной два года назад. А дальше идёт откровенный блеф. Якобы у потерпевшей сохранились вещи, на которых нашли следы его ДНК. Вот тут Горлов конкретно напрягается, глаза бегают в панике, и нога нервно пружинит под столом.

— Мы должны настаивать на моей невиновности, — хмуро бубнит он, глядя исключительно в пол. — Она сама дала и мать сама отравила, чтобы она нам не мешала!

Вот и всё. Последняя крупица надежды на ошибку, растворяется в моём сознании. Накрывает так, что кости ломит и в глазах темнеет. Некоторое время не могу произнести и слова. Просто ступор, наполненный болезненной злобой и безысходностью. Я смотрю на свой сжатый кулак и в этот момент понимаю, что и тут мой старик оказался прав. Я могу сесть за убийство с особой жестокостью. Прямо в ближайший час.

Какого чёрта меня не было рядом? Какого чёрта я всё это допустил?

В какой-то момент меня отрезвляет скрип собственных зубов. Я вскидываю голову, считаю мысленно до десяти, но ни черта не помогает.

Соберись, слабак, иначе всё испортишь. Ты знал, на что шёл! И отца подставишь и Даше не поможешь! — повторяю заклинанием и кое-как беру себя в руки.

— Для того, чтобы строить линию защиты, мне нужно знать все подробности произошедшего, — произношу, не узнавая свой голос. — Иначе мы провалимся.

— Да я сам не знаю, как так получилось, — принимается оправдываться. — Я же ради неё пить бросил, после того как пьяный на неё налетел. Она в Москву собиралась на новогодние праздники, к щенку своему ненаглядному, а я бесился и ревновал. Вот и не выдержал!

Твою мать…

Прикрываю глаза и даю себе установку, что речь не о Даше. О другой девушке, совершенно мне незнакомой. Так становится немного проще контролировать мозги.

— Что за щенок? Свидетельствовать может?

— А хрен его знает, мажор какой-то, — пожимает плечами. — Может она ему и пожаловалась, я не в курсе.

Не пожаловалась, не смогла. Но у щенка отец в верхах прокуратуры служит, поэтому шансы у тебя нулевые.

— Значит, всё случилось тогда?

— Нет. Я тогда ушёл из дома, чтобы голову проветрить. Боялся, что застукают. Вторая падчерица могла прийти домой, жене бы потом всё рассказали. А вот когда младшая уехала, тормоза совсем срывать начало. Я думал, поговорю, признаюсь и замутим по-тихому. Разговор не получился, она сбежала, ну я и сорвался окончательно. Маманю её в больничку отправил, на работе отпросился и ждал, когда вернётся. Убежала она без ничего, не могла не прийти.

Значит доказать, что Даши не было на момент отравления тоже не составит труда.

— Вы удерживали её дома?

Только от одной мысли, что синеглазка была дома в тот день, когда я приходил к ней, а этот ушлёпок меня выпроводил, у меня все внутренности сводит. Но тогда можно будет опросить соседей. Может замечали что-то неладное.

— Не срослось. У нас вообще только один раз было. Она мне ножницы в бочину всадила и слиняла куда-то! Это вообще покушение на убийство, я три дня в постели провалялся! А потом сорвался и запил снова.

Бедняга! Жаль не сдох. Хотя нет, не жаль. Пусть теперь расплачивается.

Снова глушу эмоции.

— Больше я её не видел, только уже в Москве. Хотел вернуть, писал, звонил, даже извинялся. А она в чёрный список меня добавляла, а потом номера меняла! Думал, найду и прибью заразу! Чтобы вообще никому не досталась.

Вот же дьявол! Как его самого не прибить?!

Самое хреновое и больше всего не укладывается в моей голове, так это то, что держится этот упырь слишком уверенно. Не раскаиваясь, говорит мне такие вещи, как само собой разумеющиеся. Он действительно считает, что имел право разрушить чужие жизни вот так, безнаказанно. Если посмотреть здраво, то после потери своей синеглазки, мне сложно припомнить на своём жизненном пути хоть что-то стоящее. Работа и достаток — единственное, в чём я преуспел. Ни любви, ни уюта в доме, ни мелких карапузов в ползунках. Всё это я потерял из-за ублюдка, что сидит напротив. Но сейчас это кажется совершенно незначимым. Больше всего меня убивает то, что в этой истории я далеко не главный пострадавший.

Видимо, выражение собственного лица меня совсем подводит. Потому что Горлов весь подбирается, опускает голову и бурчит:

— В общем, бес попутал. Вот выйду, и хватит с меня приключений.

Не выйдешь. И приключения твои только начинаются…

Выдохнув, я говорю дежурные приободряющие фразы, объясняю линию защиты, какой версии мы будем придерживаться, и оставляю нашу первую встречу с открытыми вопросами.

Потом долго сижу в машине и пытаюсь прийти в себя. На соседнем кресле беспрерывно трезвонит брошенный телефон, но и я пошевелиться не могу, не то, чтобы вести с кем-то диалог. Через какое-то время еду к отцу.

Едва мы пересекаемся с ним взглядами, он всё понимает. Молчит, потирая подбородок, и даёт мне возможность начать первому. Достаю из кармана пиджака ручку-диктофон и кладу перед ним на стол.

— Не заставляй меня повторять за ним всё это, — произношу хрипло.

— Я предупреждал, — лаконично говорит отец. — Работать готов?

— Нет, — отрезаю я.

В данный момент я не смогу обсуждать никакие детали, которые помогут мне сбить с мудака уверенность в своей безнаказанности. Мне хочется одного — крушить всё вокруг.

— Тогда я сам ознакомлюсь и скажу, что делать дальше, — без проблем соглашается отец.

Я лишь киваю. Впервые мне дико хочется отключить мозги и просто делать то, что скажут. Уверен, с отцом мы добьёмся и его признания и дополнительных статей. И впервые я буду аплодировать стоя оппоненту, что разнесёт меня в зале суда.

— Езжай домой, Илья. Не светись тут. Все встречи будем проводить дома.

Снова соглашаюсь. Только домой не еду. Сам не знаю, как оказываюсь на парящем мосту и тупо сижу на лавке, пялясь на реку. Мимо шныряют толпы людей: туристы, студенты, влюблённые парочки, а я никого не замечаю. Думаю о том, что мы могли бы сидеть тут вдвоём с синеглазкой, и уже не один год.

Не знаю, чем мы так разгневали судьбу, но в данный момент я благодарен ей за то, что она свела нас вновь. И упускать этот шанс я не намерен. Если в начале нашей новой встречи я называл это испытанием, то сейчас могу смело признать — это подарок. Возможность исправить наши прежние ошибки и попробовать всё заново. Без недосказанностей, взаимных упрёков и лжи.

Достаю телефон и набираю номер синеглазки. Не знаю, захочет ли она со мной встретиться, но надеюсь на это. Она мне сейчас нужна, как воздух. Лишь бы позволила находится рядом, поддерживать и защищать.

Даша берёт трубку практически сразу. Едва слышу её голос, и меня ещё больше разматывает. Чёрт возьми, хреновый из меня защитник. Самого бы сейчас кто утешил и дал надежду, что всё наладится.

— Даш, ты дома? — едва ли не шепотом выдавливаю из себя.

— Да, — звучит настороженный ответ. — Что-то случилось?

Персональный Армагеддон. Ты свой как-то вывезла, а я только начинаю…

— Я заеду? Нам надо поговорить.

— В чём дело? — уточняет растерянно.

— Объясню при встрече.

— Я… — синеглазка затихает, и в этот момент мне кажется, что она сейчас откажет. Прикрываю глаза, готовясь это принять, но слышу: — Я пришлю тебе адрес сообщением.

Я знаю её адрес. Ещё с первых дней, как она появилась на работе, но пугать не хочу, поэтому просто отвечаю:

— Хорошо. Жду.

Сообщение с адресом приходит, когда я уже сажусь в машину и завожу двигатель. До её района доезжаю на удивление быстро и звоню в домофон. Едва вижу перед собой Дашу, справляться с эмоциями становится совсем сложно. Я чувствую себя виноватым за всё. За то, что с ней случилось, за то, что оставил её одну, за то, что не понял её состояние, за то, что позволил ей себя оболгать и оттолкнуть, и за то, что ушёл в своих обидах, не разобравшись.

Говорю какие-то тупые дежурные фразы, когда она пускает меня в дом, а потом не выдерживаю и прижимаю её к себе, извиняясь. Я должен рассказать всё, как есть и убедить, что теперь она не одна и ей нечего бояться. Говорю каким-то бессвязными фразами, но она всё равно понимает меня с полуслова. Как и всегда. Бегает по моему лицу испуганным синим взглядом, а потом жмурится и отворачивается, словно ей больно смотреть на меня.

— Как ты узнал?!