Глава 31

На улице холодно. Дует сильный ветер, а небо стянуто грозовыми тучами. Я бегу по тротуару и дрожу. До дома осталось всего метров триста, и я мечтаю оказаться в тепле, чтобы нырнуть под тёплое одеяло и согреться, или же налить себе горячего чаю. Ещё можно полежать в тёплой ванне, главное поскорее дойти, потому что холод продирает до костей и зуб на зуб не попадает, словно я не одета.

А одета ли я?

Осмотреть себя не удаётся, но мне отчего-то кажется, что я голая. Пытаюсь опустить голову вниз, взглянуть на своё тело, но вместо этого она поворачивается в сторону. На детскую площадку, где с монотонным скрипом качаются ржавые качели. Странно. В нашем дворе их быть не должно. Это качели из моего детства. И сейчас они пустые… Глядя на них холод уже не беспокоит меня снаружи, он крадётся к сердцу. Сковывает его ледяными прутьями настолько сильно, что причиняет боль.

В песочнике дети. Приглядываюсь — их четверо: два мальчика и две девочки. Девочки красиво и тепло одеты. На них смешные одинаковые шапочки с двойными помпончиками и розовые курточки. Один из мальчиков тоже тепло одет, а вот последний малыш сидит в одних трусиках. Он играет отдельно, строит высокую башенку из песка. Его тёмные волосы развиваются по ветру, ушки красные от холода, а вся кожа синяя и покрыта мурашками. Но он словно не замечает этого. Мальчик продолжает строить свою башенку, ковыряясь в мокром холодном песке. Я застываю, глядя на него. Сердце покрывается морозной корочкой и в груди тяжелеет.

К детям подходят родители. Одна мамочка берёт за руки девочек и уводит за собой, что-то ласково воркуя им. За мальчиком приходит папа. Берёт его на руки и тоже уходит. Голый малыш остаётся сидеть в песочнице один. Словно до него нет никому дела. Я оглядываюсь по сторонам — ни души. Только тучи продолжают грозно приближаться к домам и ветер усиливается. Не выдерживаю и подхожу к ребёнку. Он не поднимает головку, словно и не замечает моего присутствия.

— Почему ты сидишь здесь один? Где твоя одежда?

Мальчик никак не реагирует, и я присаживаюсь рядом с ним на корточки.

— Солнышко, — зову его ласково. — Где твои родители?

В этот момент он отвлекается от своего занятия и смотрит на меня пустым взглядом синих глаз.

— Их нет, — отвечает серьёзно, нахмурившись.

— Как нет? — переспрашиваю оторопело. — Чей ты?

— Ничей, — отзывается мальчик. Его взгляд буравит насквозь, попадая в самое сердце. — Я ненужный. Меня не хотели…

В этот момент моё тело словно парализует. Я не могу двигаться, не могу говорить. С тихим отчаянием смотрю, как мальчик поднимается и, махнув мне ладошкой, уходит прочь, ступая босыми ножками по сырой продрогшей земле. Впереди оживлённое шоссе, гудят машины, останавливаются автобусы.

— Стой! Туда нельзя! — кричу, но крик беззвучный.

По щекам во всю текут слёзы. Всё моё тело дрожит.

— Стой же! — снова одними губами.

Малыш не слышит. Он просто уходит к дороге, ни разу не обернувшись. Страх опутывает стальной плетью, я всё так же не могу пошевелиться, и сердце рвётся на части. Я ведь могу его отогреть, могу одеть и накормить. Пусть только остановится…

Слезы мешают чётко видеть, я жмурюсь, чтобы прогнать их на щёки, а когда вновь открываю глаза — мальчика уже нет.

— Даша, — слышу взволнованный призыв над ухом. — Даш, проснись!

Резко открываю глаза, чувствуя, как по всему телу проносится дрожь страха. Я в тёплой постели, в незнакомой комнате, а надо мной нависает Илья. Несмотря на темноту, его обеспокоенный взгляд изучает моё лицо так внимательно, что мне хочется исчезнуть. Щеки влажные — я плакала наяву и разбудила Илью. Он настороженно прищуривается, явно не понимая, что ему делать и что говорить, а потом молча притягивает к себе. Ничего не спрашивает, просто гладит мои волосы, успокаивая.

— Я не могла его оставить, — шепчу сквозь слёзы, словно оправдываясь. — Я действительно не хотела этого ребёнка. Не смогла бы любить, как должна любить мать своих детей! Мне даже жить было негде…

— Ш-ш-ш… — Илья прижимается губами к макушке. — Даш, теперь я с тобой… И я полностью тебя понимаю… Ты сделала так, как того требовали обстоятельства. Тебе не в чем себя винить. Поняла?

Я молчу, упрямо сжимая губы.

— У тебя ещё будут дети, — говорит он уверенно. — Куча маленьких непоседливых малышей с такими же красивыми глазками, как у мамы… Ты будешь их любить и баловать, а я за это буду на тебя ворчать.

Его слова вызывают улыбку. Прижимаюсь крепче, чувствуя, как постепенно согреваюсь изнутри, а сердце начинает биться спокойнее и ровнее.

Утром я просыпаюсь от будильника, но в постели уже одна. Илья уже на кухне, умытый, но ещё в домашней одежде, варит нам кофе.

— Доброе утро, — улыбаюсь ему, пряча взгляд.

Мне стыдно за то, что произошло ночью. Мне уже давно не снились подобные сны. Я смирилась с тем, что сделала, но видимо та задержка и надежда на беременность, что зародилась во мне неделю назад, сковырнула не до конца отболевшую рану.

— Садись. Завтрак почти готов, — Илья кивает в сторону стола, где на тарелках красуется глазунья.

Послушно сажусь и наблюдаю, как он ставит к тарелкам две чашки кофе. Ловит мой взгляд и вдруг произносит:

— Надо написать заявление, Даш. Сегодня же.

Аппетит моментально пропадает. Как и спокойствие, что я успела обрести в последнее время. Мне сложно даже подумать об этом, не то, чтобы пройти через всё это снова. Отчим всё так же крепко сидит в моём сознании, как личный триггер.

— Даш, — вздыхает Илья, накрывая мою руку. Он будто считывает каждую эмоцию на моём лице. — Тебя не будут дёргать, обещаю. Отец отгородит тебя от всего максимально возможно. Поверь, у него достаточно для этого сил и возможностей.

Я отворачиваюсь, стараясь спрятать свои эмоции. Всё-таки, когда Илья игнорировал болезненную для меня тему, я чувствовала себя гораздо комфортнее рядом с ним. Но сейчас я понимаю, что он просто давал мне время, которого у нас не так уж и много…

— Есть ли другие варианты?

— Другой вариант ты уже попробовала, Даш… — замечает осторожно и добавляет тихо: — Нам надо это сделать. Вместе. Только так мы действительно избавимся от него.

Господи, как же сложно. Я понимаю, что нужно использовать эту возможность, сделать всё, что от меня требуется, чтобы защитить себя, чтобы больше никуда не сбегать, и просто… пытаться построить своё счастье. Я ведь больше не одна. Илья точно не оставит это дело, я его знаю, но непослушное сердце болит и протестует.

— Да, — киваю едва заметно. — Я напишу заявление.

Так надо! И так правильно! А с собой я как-нибудь справлюсь.

После завтрака Илья звонит отцу. Я прислушиваюсь к разговору. Он сообщает, что я согласна и обсуждает дальнейшие действия. Вскоре мы выезжаем.

Лев Михайлович встречает нас лично. Я не видела его больше четырёх лет, но он не сильно изменился. На мужественном строгом лице добавилось немного морщин, в густых волосах больше серебра, особенно на висках, но взгляд всё такой же тёплый, как прежде.

— Рад тебя снова увидеть, Дарья, — он склоняет голову, пробегая по мне изучающим взглядом. — Жаль, что при таких обстоятельствах.

Я смущаюсь, но всё же искренне отвечаю:

— Я тоже очень рада.

Лев Михайлович поворачивается к сыну и недовольно прищуривается:

— Илья, тебе здесь делать точно нечего.

— У меня ещё час в запасе есть…

— Вот и потрать его с пользой. Я сам позабочусь о твоей синеглазке. Не ищи проблем ни себе ни мне.

Я напрягаюсь. Оставаться здесь без Ильи мне сейчас совсем не хочется, но я, наверное, только в этот момент осознаю происходящее и понимаю, что он по другую сторону баррикад. Это кажется настолько диким, и в то же время внушает уверенность, что у них всё получится. Вернее у нас. У нас всё получится.

— Мы оформим всё быстро, Даш. Я обещаю тебе это, — оказывается, отец Ильи внимательно за мной наблюдает. — Информации у нас предостаточно, остались формальности.

Киваю в знак согласия и говорю Илье:

— Мы пойдём. А тебе пора ехать.

Дальше для меня начинается очень странный разговор со следователем. Ровно полгода назад, когда я подавала заявление о нападении, всё было иначе. Сейчас я словно в статусе «неприкосновенна». Никакого давления и противоречивых встречных вопросов, в стиле: «А может, ты сама…». Лев Михайлович в работу не вмешивается, сидит себе тихо, никого не трогает, но при этом его присутствие ощущается так, словно перед ним сдают экзамен на профпригодность. Никто даже не посмел попросить его выйти! Раньше я точно не придавала значения, какое влияние этот мужчина имеет в своей сфере работы. И меня ещё больше накрывает ощущением моей защищённости.

— Ты молодец, Даш, — улыбается он мне, когда всё заканчивается. — Я знал, что ты нам поможешь.

Я? Это я помогаю? Если минуту назад меня потряхивало, то сейчас я стопорюсь от удивления. Отец Ильи так подбирает слова, что я начинаю чувствовать себя не потерпевшей, а свидетелем со стороны! У меня появляется подозрение, что у дяди Валеры вообще не было шансов выйти. Только не после того, как в дело вмешался Тихонов-старший.

— Я бы всё равно его засадил. Дело чести, — Лев Михайлович словно мысли мои читает, и внезапно меняет тему: — Как насчёт бамбл-кофе? Я знаю одно отличное место…