Глава 22. Диора

Квартира Ранеля представляет собой двухкомнатное помещение с высокими потолками и панорамными окнами. Я не знаю, снимает ли он это жилье или оно находится в собственности, но по дизайну и внутренней обстановке прям заметно, что тут живет холостяк. Декоративная кирпичная стена, темно-коричневый кожаный диван, барная стойка с кальяном и отсутствие всяких милых мелочей вроде домашних цветов и фарфоровых статуэток красноречиво говорит о том, что женщина здесь не обитает. По крайней мере, на постоянной основе.

Я подмечаю все эти детали автоматически, почти бессознательно, потому что думающий мозг занят другой задачей: как бы помочь Ранелю и облегчить его боль.

Пока он, морщась, стягивает куртку, я копошусь в аптечке. Перекись водорода, мирамистин, упаковка стерильных бинтов, пачка обезболивающего, антибиотик широкого спектра действия – я ставлю на мраморную столешницу все, что, по моему мнению, может пригодиться, а затем поворачиваюсь к нему:

– Ну что, готов?

Демон стоит передо мной без футболки. На нем только низко сидящие джинсы и россыпь до боли знакомых тату. Я стараюсь держать себя в руках и не пялиться, но взгляд все равно банным листом прилипает к его рельефному торсу. Скользит по проработанным грудным мышцам, стекает вниз по кубикам пресса и замирает у пряжки ремня, над которой возвышается темная волосяная дорожка…

Ранель хорош. Все еще чертовски хорош. До легкого помутнения рассудка, до спазмов в области солнечного сплетения, до кратковременной немоты…

Я смотрю на него, и в голове шумит от восторга. Так бывает, когда выпьешь шампанское на голодный желудок. Я попадаю во власть мимолетного гипнотического момента и теряю способность трезво мыслить. И это вовсе не потому, что я вдруг забыла былое и заново влюбилась, нет…

Просто порой физическая привлекательность, доведенная до совершенства, подобна ацетату свинца: ну вкус вроде сладко, а на деле – смертоносный яд.

Усилием воли поднимаю взор выше и фокусируюсь на лице Измайлова. Я не знаю, заметил ли он мои постыдные зрительные блуждания по его телу, но виду, по крайней мере, не подает. Выглядит сосредоточенным и серьезным.

– Сначала надо как следует промыть рану, а потом наложить повязку, – инструктирует он. – Справишься?

– Да, – киваю я, вооружаясь флакончиком перекиси и ватными тампонами.

– Погоди, – бросает Ранель и жестом делает знак, чтобы я подождала.

Затем шагает к бару и извлекает оттуда бутылку бурбона. Откупорив ее, он делает несколько жадных глотков прямо из горла, а потом протягивает мне:

– Будешь?

В любой другой ситуации я бы отказалась. Во-первых, не люблю крепкие напитки. Во-вторых, в компании демона лучше не замутнять голову алкоголем. От греха подальше.

Но сегодня случай, прямо скажем, исключительный: я только что чудом сбежала от похитителей, а теперь мне предстоит обработать открытую огнестрельную рану.

Сами понимаете, от мира медицины я крайне далека. Да и крови, если честно, побаиваюсь…

– Давай, – принимаю из рук Ранеля бутылку и выплескиваю ее содержимое в рот.

Горло и пищевод мгновенно схватываются огнем, и я выразительно кривлюсь.

Ох и ядерное же пойло этот бурбон!

– За дело, – командует демон, поворачиваясь ко мне травмированным плечом.

При виде жуткой раны нутро невольно содрогается, но я отгоняю страх, мысленно призывая себя быть сильной. Спекшаяся кровь мешает оценить истинную глубину ранения, но, на первый взгляд, кость вроде не пострадала. Только мягкие ткани.

Коротко выдохнув, подношу флакончик к плечу Ранеля и принимаюсь щедро орошать перекисью поврежденный участок. Он держится молодцом. Не дергается и не издает ни звука. Терпеливо ждет, пока я смачиваю рваные края антисептиком и промакиваю ватой алые струйки, стекающие вниз по его руке.

Я полностью сосредоточена на ответственном процессе, однако это не мешает рецепторам улавливать будоражащие раздражители: пьянящий запах мужской кожи, волнующее тепло живого тела, мерный шум слегка учащенного дыхания…

Каждый раз, когда я дотрагиваюсь до оголенных участков на руке Ранеля, кончики пальцев начинает покалывать, словно от крошечных фейерверков. Сердце екает, а в голове вихрем закручиваются постыдные воспоминания, которые я давным-давно поклялась похоронить…

Закусываю нижнюю губу и, слегка нахмурившись, продолжаю обрабатывать рану. Демон тем временем медленно поворачивает голову и ловит мое лицо взглядом. Напряженное внимание жжет щеки, но я упорно фокусируюсь на его плече, страшась зрительного контакта, который наверняка воспламенит эту пропитанную электричеством тишину…

– Как ты жила все это время? – его негромкий шепот почему-то оглушает. – Проклинала меня или смогла забыть?

Мои руки на автомате льют перекись на его кожу. Внешне я сохраняю спокойствие, но изнутри меня корежит, как пустую пластиковую бутылку, брошенную в костер.

Когда в нас сегодня стреляли, мне повезло: шальная пуля пронеслась мимо. Однако сейчас его вопрос, подобно снаряду, разрывает плоть и доставляет неимоверную боль.

Как я жила? Плохо, черт возьми! Погано!

Проклинала ли? Еще как!

Смогла ли забыть? Едва ли.

Такое не выветривается из памяти. Ни через год, ни даже через десятки лет.

Первая любовь, закончившаяся крахом, напоминает татуировку, импульсивно сделанную по молодости: смотреть на нее во взрослом состоянии – стыдно, а избавиться навсегда – жалко.

Наше с Ранелем прошлое отпечаталось где-то на глубинных слоях моей личности, и я, вероятно, при всем желании не могу его стереть. Так и буду всю жизнь носить эти осколки в себе. Как вечное напоминание о том, какой я когда-то была глупой и… Счастливой.

– Я просто сместила фокус внимания, – отвечаю уклончиво, продолжая орудовать ваткой. – Сосредоточилась на работе и семье.

– Вижу, что успешно.

Ах, если бы… С работой дела, может, и впрямь обстоят неплохо, а вот на трещащий по швам брак без слез не взглянешь.

Но эту горькую мысль я, естественно, оставляю при себе.

– Ну а ты? – я откладываю антисептик на стол и принимаюсь вскрывать упаковку бинтов. – Что ты делал все эти годы?

– Я свалил из страны на следующий день после нашего расставания. Крутился как мог, зарабатывал в основном на крипте и ремонте тачек. Жил сначала в Европе, потом в Азии, а затем Тим выдернул меня обратно в Россию, – на удивление охотно отвечает демон. – Я был рад вернуться, потому что адски устал от всех этих мытарств.

– Зачем вообще нужно было портить свою биографию и заниматься угоном машин? – спрашиваю я, растягивая бинтовое полотно. – Ты ведь учился в престижном ВУЗе и вполне бы мог выстроить свою жизнь иначе.

– Сейчас это уже риторический вопрос, Диора, – невесело усмехается Ранель. – Будь у меня тогда нынешние мозги, я бы во многом поступил по-другому…

Я чувствую, что это его «по-другому» относится и к нашим отношениям, но намеренно не развиваю эту мысль. Не хочу вновь становиться пленницей ложных надежд и несбыточных мечтаний.

Сейчас я уже слишком взрослая и травмированная, чтобы верить в хэппи энд.

Мое внимание концентрируется на наложении повязки, когда демон внезапно снова подает голос:

– Скажи, а ты счастлива замужем?

Руки вздрагивают, и я невольно сбиваюсь с заданного темпа обмотки.

Не понимаю, чего Ранель добивается? Зачем интересуется моим браком? Ради праздного любопытства?.. Или хочет потешить самолюбие ответом из серии «я несчастна и по-прежнему люблю тебя»?

Если так, то я не доставлю ему этого удовольствия.

– Ди?..

– Что? – отзываюсь немного зло.

– Так ты счастлива или нет? – не отстает он.

– А тебе какая разница?! – вспыхиваю я, фиксируя узел на его повязке. – Минувшие четыре года тебе было плевать, счастлива я или нет!

Закончив с обработкой раны, я отшатываюсь назад и, включив кран, принимаюсь яростно споласкивать руки.

– Это не так, – раздается за спиной тихое, но твердое. – Я думал о тебе каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту своей лишенной смысла жизни.

Я замираю. Гляжу на льющуюся из крана воду и с ужасом понимаю, что на глаза наворачиваются непрошенные слезы.

– Ты сам лишил свою жизнь смысла, – хриплю я. – Сам разрушил все до основания… Себя, меня, нас…

– Я знаю. Прости меня, Диора. Умоляю, прости, – его голос становится ближе. – Это не оправдание, но до встречи с тобой у меня была такая хуевая жизнь. А потом, словно яркая вспышка, появилась ты. И я был счастлив с тобой. Клянусь богом, счастлив. Но проблема в том, что до тебя меня никто и никогда не любил. Я не понимал, что любовь может стать исцелением, что, идя на свет, можно выбраться из мрака... Я был сбившимся с пути дикарем, который раз за разом делал неверный выбор, – Ранель выдерживает небольшую паузу и со вздохом продолжает. – Я предал тебя, Диора. Но вместе с тем я предал и себя. Потому что все эти четыре года были рукотворным адом без всякой надежды на спасение. А теперь я вновь повстречал тебя и…

Не выдержав, я оборачиваюсь. Направляю на демона прямой испытующий взор и с изумлением замечаю в его лице палитру самых разных, но, несомненно, искренних эмоций. Тут и печаль, и раскаяние, и боль, и страх, и отчаяние, и скорбь, и желание заслужить прощение...

Впервые в жизни Ранель выглядит уязвимым.

Впервые в жизни обнажает свое израненное нутро.

Он рано повзрослел. Рано похоронил родителей. Рано пропитался ядом цинизма. Рано потерял веру в людей.

Порой тяжелый жизненный опыт калечит похлеще любой автокатастрофы. Внешне человек остается здоровым и целым, но это вовсе не значит, что внутри все так же благополучно.

Раны души не кровоточат. Однако боль, которую они доставляют, иногда в стократ сильнее физической.

– А теперь я повстречал тебя, – сделав шаг вперед, он продолжает прерванную мысль, – и мне кажется, что я снова вижу свет в конце тоннеля.

Еще один шаг.

Напряженный взгляд глаза в глаза.

Учащенное дыхание, постепенно становящееся общим.

– Ранель, не надо…

Испуганно вжимаюсь поясницей в столешницу гарнитура, потому что отступать мне некуда. Я в западне. Одна часть меня хочет освободиться из плена мощной ауры демона, а другая отчаянно мечтает о том, чтобы его руки наконец коснулись моего истосковавшемся по ласкам тела…

– Я люблю тебя, Шахерезада, – грудь Ранеля упирается в мою, а его губы замирают в сантиметре от моего рта. – Я так тебя люблю, что самому страшно…

Я закрываю глаза и, зажмурившись, принимаю его горячий взволнованный поцелуй. Отвечаю теплом на тепло. Впитываю долгожданный вкус его губ и пьянею от острого, почти наркотического удовольствия…

Мне тоже страшно.

Но я ныряю в омут с головой, потому что тоже все еще люблю…