Глава 26

Агата. Подкручиваю газ, чуть убавляя температуру в духовке. Нарезаю лимон тонкими-тонкими кружками, сок щиплет царапину у ногтя. Накладываю дольки внутрь брюшка вместе с зубчиками чеснока, веточками тимьяна и розмарина. Сразу отправляю дорадо, плотно завёрнутую в фольгу, в духовку. Воздух почти моментально наполняется яркими ароматами специй и чеснока. Этот рецепт я привезла с собой из Италии. Мы с Маратом летали туда в отпуск, брали автомобиль в аренду и колесили по окрестностям, заглядывая в самые нетуристические места. Как раз в одну из таких поездок мы и познакомились с Паолой. Я помню эту женщину так отчётливо, словно мы были там вчера: невысокая, крепкая, с густыми вьющимися волосами, собранными в небрежный пучок, и руками, которые всё время были чем-то заняты. Она хлопала нас по плечам, смеялась, смешивала английский, итальянский и жесты, но суть была ясна: «Если мужчина любит поесть, приготовь ему такую рыбу, и он никуда не денется». Картинка сама всплывает в голове, будто кто-то листнул плёнку в проекторе. Жаркий итальянский вечер. Маленький прибрежный городок. Мы с Маратом сидим за шатким столиком у стены маленького домашнего ресторанчика; на стене блеклые фото владельцев с посетителями и какое-то кособокое сердечко, нарисованное ребёнком. Из открытой кухни доносится грохот кастрюль, звон тарелок и громкий голос: –Ragazzi! – Паола высовывается в проём двери и машет нам ложкой. – Ancora vino? Sì? (Ребята! Ещё вина? Да?) На её щеке мука, а на фартуке целая жизнь: пятна томатного соуса, масла, трав. –You, bella, – тычет в меня ложкой. – Come! Kitchen. I show you. Your man… – кивает на Марата, который как раз отодвигает от себя тарелку, закрывает глаза и буквально мурчит от удовольствия, – …he stay with wine. You come. (Ты, красавица. Идём. Кухня. Я покажу тебе. Твой мужчина останется с вином. Ты иди) Я растерянно оглядываюсь на Марата, но он лишь смеётся и пожимает плечами: – Иди. Она же не успокоится. Кухня Паолы не похожа ни на один телевизионный кулинарный рай: тесно, горячо, всё в движении. Плиты пыхтят, на одной сковороде шипят мидии, на другой подрумянивается какая-то рыба, кто-то сзади протискивается с подносом, кто-то ругается, кто-то поёт. Паола хватает дорадо за хвост, шлёпает её на противень, набивает брюшко лимоном и чесноком, сыплет соль на глаз, размазывает оливковое масло ладонью. –See? – ловит мой взгляд. – Not too much. Fish must speak, not spices. (Видишь? Рыба должна говорить, а не специи) Она берёт мою ладонь, вкладывает в неё пучок тимьяна и буквально заставляет самой разорвать веточки над рыбой. –Now it’s yours, – подмигивает. – Cook for him. Always. Men stay where good food and… – многообещающе жестикулирует вверх от груди и хохочет. (Теперь это твоё. Готовь для него. Мужчины остаются там, где хорошая еда и…) Марат в тот вечер съел две такие рыбины, а потом долго рассказывал всем, что «Агата готовит дорадо лучше итальянцев». Я ворчала, что это заслуга Паолы, но всё равно каждый раз, когда доставала рыбу из духовки, чувствовала тонкую ниточку, связывающую меня с морем, южным солнцем и доброй женщиной Паолой. И вот сейчас я готовлю рыбу по своему любимому рецепту, но не для Марата… Трясу головой, отгоняя воспоминания. Рыба должна томиться в собственном соку почти два часа. Открываю бутылочку вина, наливаю себе бокал, с которым усаживаюсь на диван в гостиной. Согласно кодексу флористов, у любого уважающего себя флориста найдётся в закромах и коллекция красивых веток, и разноцветные стёклышки, и засушенные цветы, а ещё, конечно, банка ядрёного клея, которым можно намертво склеить хоть детали МКС, и это будет вполне функционирующая станция, которую можно будет в космос запускать. Клей у меня действительно мощный, импортный, однако такой вонючий, что работать с ним дома не рекомендуется. Благоразумно распахиваю окно в гостиной настежь и натягиваю на лицо профессиональный респиратор, не пропускающий запахов. Сажусь за стол и погружаюсь в кропотливый процесс. Два больших осколка стыкуются друг с другом более-менее терпимо. Старательно наношу клей, аккуратно прижимаю, удерживаю, пока сцепится. Три крупных фрагмента – три точки опоры. Когда-то у нас тоже было три точки опоры: я, Марат и… то, о чём мы теперь молчим, как заговорщики. Мы были монолитом, до тех пор, пока кто-то – или что-то – не шлёпнуло нас с силой об пол. Третий крупный осколок долго не хочет становиться на место. Я поворачиваю его так и эдак, пока он наконец не ложится точно, защёлкиваясь, как пазл. И только когда соединяю его с общим «телом», понимаю, как много пустот остаётся между. Их нельзя заполнить цельным куском – только дробью. Они, как последствия: вроде не критичны, но без них рисунок уже не тот. Ты можешь сделать вид, что и так красиво, но в глубине души знаешь – нет. Беру маленькие осколки и начинаю подбирать их к этим пустым местам. Где-то рисунок совпадает идеально, где-то остаётся тонкая светлая полоска – шрам. На одном из осколков тонкой линией идёт рисунок – завиток, который, если смотреть издалека, превращался в аккуратный орнамент. Сейчас он разорван напополам. Я подбираю парный фрагмент и склеиваю их на уровне, почти вровень. Орнамент снова цельный, но шов всё равно есть. Его можно отполировать, можно закрасить, можно повернуть вазу другим боком к гостям, и никто никогда не узнает, что он там есть. Но ты-то будешь знать… Мир сужается до вазы. До этой глупой, чужой вазы, которую я отчаянно пытаюсь вернуть к жизни, словно если у меня получится, то это непременно будет означать, что и всё остальное тоже можно спасти. А обратно в реальность меня возвращает настойчивый звонок в дверь. За стеклом очков респиратора мир немного мутный, я словно в аквариуме. – Чёрт, – бормочу, поднимаясь. Неужели уже восемь? Нет, ещё целых полчаса до восьми. А я уверена, что Арсений педантичен и пунктуален, и не станет заявляться на ужин, рискуя поставить даму в неудобное положение. Сдёргиваю респиратор с лица и ахаю, потому что вся моя квартира объята хоть и не сильно заметным, но всё же дымом! Пулей лечу на кухню и распахиваю дверцу духовки. В лицо мне вываливается ещё клуб густого дыма. Да, что-то явно идёт не по плану… Разгоняю дым полотенцем, им же обхватываю противень и вытаскиваю его на распахнутую дверцу духовки. Звонок в дверь повторяется – ещё настойчивей и раздраженней. – Иду! – Швыряю полотенце на рыбу, что больше напоминает теперь жертву автомобильной аварии. Открываю дверь. – Ты что, решила весь подъезд потравить? – Вместо приветствия интересуется Марат, морщась. За его спиной видны тонкие струйки дыма, выползающие из моей квартиры. – Небольшой… кулинарный казус. Рыба чуть-чуть подгорела. С кем не бывает. – Чуть-чуть, – повторяет он, зло прищурясь. – Я запах уловил, сидя в другой квартире с закрытой дверью! А тебе хоть бы хны? – Я в респираторе была! – Боже! – Воздаёт Марат руки к небесам. – Зачем тебе понадобилось дома в респираторе ходить? – Ответ «не твоё собачье дело» тебя устроит? – Нет! – Тогда твой вопрос останется без ответа, потому что другого у меня нет! Всё, Марат, иди домой, у меня уже всё в порядке! Марат делает глубокий вдох. Втягивает воздух, как эксперт по сгоревшим дорадо. – Если бы у тебя хоть раз в жизни было «всё в порядке», я бы сейчас не стоял здесь, – отрезает он, распахивает дверь шире, протискивается мимо меня и решительным шагом идёт на кухню. – Я тебя не приглашала! – А я разрешения твоего не спрашивал! Мы влетаем на кухню одновременно, и я вижу всё словно в замедленном действии: полотенце, что я бросила на рыбу, полыхает, полностью объятое пламенем. Огонь уже жадно облизывает угол стола. – Охренеть… – выдыхаю. – Это что такое?.. – Это пожар, Агата!