Глава 39

Марат. Васька устраивается лицом ко мне и теребит мой галстук, сооружая из него что-то подозрительно напоминающее уздечку. Агата, чуть помедлив, тоже перебирается на диван, садится рядом, оставляя между нами ровно столько расстояния, сколько положено людям, которые делают вид, что их ничего не связывает. – Маать будет конь! – Простите, кто? – Вздёргиваю бровь. – Конь! – Повторяет малышка и демонстративно шлёпает меня по плечу. – Доблый! – О, нет, дамочки. Я в эти игры играть отказываюсь! – Так, конь, твоего мнения никто не спрашивал. Становись! – Приказывает Агата, явно довольная тем, что меня без зазрения совести угнетают. Через минуту я, крупный инвестор и владелец девелоперской корпорации, ползу на четвереньках по комнате отдыха с трёхлетним жокеем на спине и бывшей женой, шагающей рядом и изображающей комментатора скачек: – Итак, наш фаворит в отличной форме, посмотрите только на эту гордую осанку! – Осанка моя нравится? – Зло рычу. – Конь устал, девочки! – Есё! Есё! – Требует мой строгий наездник и обиженно поджимает губы. Я прокатываю её под столом, ныряя вниз. Обхожу препятствия, прыгаю и скачу так, как не скачу даже в тренажёрке во время кардио. Через двадцать минут я мокрый, запыхавшийся, грустный пони, которого безостановочно лупят по рёбрам маленькие пяточки. С мольбой во взгляде вскидываю глаза на бывшую жену. Она читает мои просьбы без слов и даже решает сжалиться. – Ладно, кроха, достаточно, – снимает брыкающуюся Василису с моей спины. – Есё! Есё! – Вопит Васька, извиваясь. – Ничего-ничего, сейчас придумаем что-нибудь… – Агата, чуть покачиваясь, двигается по комнате. Вася сопротивляется ради приличия ещё пару минут, но затихает, когда они подходят к панорамному окну. Смотрят вместе на город и людей, больше напоминающих муравьишек с этой высоты. Я тоже смотрю, но вовсе не на город. Агата держит на руках Василису так естественно, будто делает это каждый день. Одной обнимает за спинку, второй придерживает крошечные ножки. Щекой прижимается к детской макушке, что пахнет чем-то тёплым, молочным, домашним. Вася кивает вниз, что-то тихо и оживлённо рассказывает на своём тарабарском – половины слов не разобрать, но Агата кивает и слушает так внимательно, словно всё понимает. И понимает ведь. На каком-то ином уровне, доступном только женщинам, понимает. Они стоят в золотом квадрате света от окна, и от этого картинка приобретает совершенно неприлично-правильный оттенок. Семейный. Сердце, грохнув о рёбра, замолкает. Его словно стиснул кто-то в пальцах до боли. Я не из тех, кто умиляется всем детей без разбора. Обычно в ситуациях, когда рядом появляется ребёнок, я отхожу подальше, пока он не начал кричать, а родители не решили присесть на уши с историями из жизни «солнышка». Но сейчас я ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд. Слишком много в этой картинке совпадает с тем, что я когда-то рисовал в своей голове. Слишком больно накладывается одно на другое. Вот так же я когда-то представлял Агату – у окна, с ребёнком. Только не с Васей, конечно. С нашим ребёнком. Тем, которого у нас так и не случилось. Память, сволочь, подкидывает детали: приглушенный свет кабинета УЗИ, чёрно-белая подрагивающая картинка на мониторе, нервный смешок Агаты, когда она от волнения до боли стискивала мои пальцы. Маленькое сердцебиение, которое я чувствовал так же хорошо, как собственное. Наши взгляды, в которых тогда была и любовь, и восторг, и надежда. Этого было много. Много громкого счастья, о котором хотелось кричать. Оно заполняло нас до краёв, заставляя скупать детские вещи, без устали читать книги о воспитании, все, что попадались под руку, выбирать обои для будущей детской комнаты. Мы были самыми счастливыми тогда, но потом… Внезапно наступила тишина. Холодные коридоры. Её пустой взгляд, от которого мне хотелось выть, кричать и крушить мебель, но почему-то я выбрал молчать. Решил, что так будет безопасней для нас обоих. Из Агаты словно пропал весь цвет. Она стала серой, печальной и молчаливой. Не шла на контакт, всё чаще уходила в собственные мысли, в которые я больше не допускался. Я знал, что она винит меня, я и сам себя винил, и это чувство бесповоротно разрушило мост между нами. А теперь она стоит у окна с чужим ребёнком, покачивает, шепчет что-то на ухо, и у меня внутри всё плавится, склеиваясь в один ком вины, злости, жалости, нежности и того, от чего я старательно бегаю – всё ещё живой, никуда не девшейся любви. Я всегда знал, что она будет хорошей мамой. Знал это раньше, знаю и сейчас, когда вижу, как она мягко поправляет волосы Василисы, как терпеливо слушает сбивчивые истории. Это мог быть наш ребёнок… Жёстко перекрываю этому видеоряду кислород. Не время и не место. Агата оборачивается через плечо. Мне кажется, одного лишь взгляда ей хватает, чтобы прочесть все мысли, что роятся в моей голове. Она поджимает губы, а брови её хмуро сходятся над переносицей. Прости, синичка, я не хотел. – Так, – выдыхает она, возвращая на лицо маску живой радости, – может, заглянем к бате в сумочку? Думаю, там найдётся кое-что интересное! – Да! – Визжит Василиса. Они снова усаживаются в центр ковра. Агата лезет в сумку и достаёт печенье в запечатанной пачке, которая тут же вскрывается под одобрительный писк детёныша. – Без глютена и сахара, – тянет она нараспев. – Редкостная гадость, но здорово выручает, когда настигает голод. И совсем не вредно. Даже мне перепадает печенька – Агата протягивает её мне, наши пальцы на миг соприкасаются совершенно буднично, без какого-либо подтекста. Но по венам, как по проводам, пробегает ток. Кажется, это тот самый окситоцин, только в моей крови он мгновенно мутирует во что-то более взрывоопасное.