Глава 43

Агата. Выныриваю из сна, как из тёплой тягучей смолы: медленно, нехотя и с абсолютно однозначным ощущением, что меня слегка переехали трактором. Трактор, видимо, был ещё и с прицепом. Открываю глаза. Темно, и только в углу горит торшер, тёплым пятном вырывая из темноты кресло, часть стены и Марата. Он читает что-то с планшета, свет которого подсвечивает его лицо снизу, делая из моего бывшего мужа то ли умного демона, то ли особо занудного лектора. На руках Марата, свернувшись клубочком, спит Бонни. Да не просто спит! Она устроилась, как королева на троне: лапы расслаблены, морда довольная. Она мурчит так громко, словно у неё внутри не кошачьи органы, а маленький дизельный двигатель. Марат лениво проводит кончиками пальцев по её спине, и кошка счастливо похрюкивает от ласки. Предательница. Ко мне она так ни разу не приходила. Я её, значит, кормлю, лоток ей меняю, терплю её демонстративные загребания лапой рядом с моим достоинством, а она что? Счастливо поёт песенки Марату, словно у неё с ним общая ипотека и далеко идущие планы на жизнь. Предпринимаю попытку пошевелиться, и тело незамедлительно сообщает: «Не надо. Мы сейчас умрём. Давай лежать и не двигаться, так безопасней». Не слушаю дурацкое тело, тянусь к стакану с водой. Марат отрывает взгляд от планшета. – Проснулась? – Ага… – Как себя чувствуешь? – Как жертва авиакрушения. – Наверное, это нормально для ротавируса, – криво усмехается Марат. – Где Арсений? – Ушёл домой. – Она сам ушёл или ты его выгнал? Марат слегка склоняет голову, будто выбирает формулировку, которая не будет звучать как «да, я его выгнал». – Скажем так… – делает паузу, – я немного повлиял на его решение. Он аккуратно снимает с колен Бонни, перекладывает её на кресло и подходит ближе. Присаживается на корточки у дивана, вытягивает руку. Прохладная ладонь ложится на мой лоб. Не успеваю возмутиться вторжению на личную территорию. – Агата, – бывший муж хмурится. – У тебя температура. – Ничего страшного, пройдёт. – Ещё чего? Я вызвал врача, он скоро приедет. Приподнимаюсь на локтях и тут же жалею, потому что мир покачивается, словно я оказалась в шторм на корабле. – Ты что сделал? – Вызвал врача. – Не нужно было! – Нужно, – отрезает. – Не занимайся ерундой. Тебе нужна помощь. – Это ты не занимайся самодеятельностью, я тебя об этом не просила! – А я твоего разрешения не спрашивал, – сурово сжимаются его челюсти. Откидываюсь на подушку. Да, может быть он прав. Но произнести это вслух – значит признать, что он выиграл. А мы всё ещё соревнуемся? Почему я не могу избавиться от чувства, что мне нужно вечно действовать наперекор Журавлёву? – Я просто… – Сглатываю. – Я не люблю врачей, ты же знаешь. После всего этого… Их так много было. Они трогают, лезут, что-то записывают, и смотрят всегда так, словно ты не человек, а функция, которую можно обсчитать. Его ладонь, всё ещё лежащая на моей голове, двигается медленно по волосам. Пальцами он перебирает прядки, откидывая их от лица. Взгляд устремлён мне в глаза. Он словно пытается заглянуть в самое моё нутро, чтобы прочесть мысли. Но проблема в том, что я как открытая книга перед ним. Марат без труда читает все мои сигналы, и нет смысла что-то шифровать и прятать – найдёт, обнаружит, вытащит на поверхность и подвергнет тщательному анализу. – Я знаю, Агатик, – шепчет он тихо. – Знаю, как было больно и страшно. И мне очень жаль, что ты не чувствовала должной поддержки от меня в тот момент. Я должен был действовать настойчивей. Должен был пробиться через стену, но я… сдался. Опустил руки. «Да!» – хочется выкрикнуть ему в лицо, но я не делаю этого. Потому что в действительности я так не считаю. Я не считаю его виноватым. Не перекладываю на него ответственность за то, что он не смог преодолеть баррикады, за которыми я спряталась от боли и непонимания, от несправедливости и жестокости этого мира. Баррикады я возводила на совесть. И всей огневой мощи Марата не хватило бы, чтобы их разрушить. – Ты не обязан был… – спотыкаюсь на слове. – В этом нет твоей вины. – Есть. Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что произошло. – Как я могу ненавидеть тебя за это? Тебя ведь там даже не было. – Вот именно. Меня там не было. Хотя должен был быть. Я должен был быть там, с тобой, в этой чёртовой машине! Внутри меня поднимается сопротивление. Потому что, если он скажет, что виноват, мне придётся его либо простить, либо наказать. А я не хочу ни того, ни другого. Я хочу, чтобы это осталось где-то в прошлом, в коробочке с надписью «не вскрывать». Пальцы Марат в моих волосах замирают. – Я обязан был выбрать вас, – произносит он глухо. Слова на вкус отдают металлом. Картинка из прошлого разворачивается в голове без разрешения. Серое утро. За окном словно рассыпали сахарную пудру, что красиво переливается в свете фонарей. Первый снег… Стою перед входной дверью уже полностью одетая. Пуховик с трудом застёгивается на выдающемся вперёд животе, в руках документы и направление на УЗИ. – Да, – Марат разговаривает с кем-то по телефону у окна, и мне не нравится тон его голоса. Он снова слишком деловой, а значит, начнётся сейчас работа… – Конечно, я буду. Скажите Ефимову, пускай дожидается. – Марат, мы же договаривались, – обиженно надуваю губы, когда он кладёт трубку. Уже предчувствую, что он скажет. – Агатик, прости. Мы можем перенести? – Он стремительно подходит ближе, обхватывает мои щёки ладонями. – Это очень важная встреча. – И у нас тоже очень важная встреча. Не хочешь посмотреть на сына? Во мне поднимается что-то горячее, почти детское: выбери меня! Марат колеблется, но в итоге побеждает работа. Он с раскаянием вздыхает. – Я вызову тебе такси. – Не надо такси, – с нервом сую в карман ключи от своей машины. – Сама доеду. – Агатик, я резину тебе не менял. – Доеду, – упрямо повторяю через сжатые зубы. – Нормально всё. Снег кружит крупными хлопьями, накрывая город белоснежной вуалью. Снежинки падают на лобовое стекло и тают, оставляя мокрые дорожки, которые тут же разгоняют дворники. Красиво… Как заворожённая смотрю на город за окном и не подозреваю, что уже через пару секунд машину занесёт, а я не смогу справиться с управлением. Успеваю увидеть снежинки в свете фар – они летят медленно, как в кино. Скрежет металла разрезает воздух. Машину трясёт как игрушечную. Перед глазами всё расплывается, ремень больно впивается в плечо и живот. От удара из груди вытряхивает весь воздух, и мне кажется, что дыхание моё навсегда остановилось, но оно возвращается с резким, хриплым вдохом. Машина, крутанувшись, замирает среди перекрёстка. Снег продолжает падать как ни в чём не бывало. Мягкий, красивый, сказочный. А я сижу и прислушиваюсь к стуку собственного сердца, слишком отчётливо понимая, что за ним теперь появляется непривычная пустота…