Глава 46

Агата. День тянется лениво и очень долго. Я то засыпаю, то просыпаюсь. Но каждый раз, когда открываю глаза, Марат оказывается где-то рядом: то меняет полотенце на лбу, то подкладывает подушки под спину, чтобы я не сползала в неудобное положение, то протягивает воду и заставляет пить, как будто в моём организме сейчас усыхают реки, а он ответственен за водоснабжение, то сидит на краю кровати и читает что-то в телефоне, но при первом моём шевелении поднимает голову. – Ты следишь за мной? – Бурчу я в полусне. – Да, – без стыда отвечает он. – Ты очень малопредсказуемая пациентка. Вчера пыталась уйти с дивана в аварию. Сегодня чуть не раздавила Бонни. – Бонни? – Она спала с тобой. Я слышал, кошки чувствуют больных и приходят, чтобы лечить. Ну, или… – Марат пожимает плечами. – Или она просто решила использовать тебя как грелку. – Ха-ха. – Не смейся. Смех – это нагрузка на организм. Опять перегреешься, потом будешь выступать. Закатываю глаза. Чувствую я себя значительно лучше, чем днём. Кажется, есть силы на самостоятельный поход до туалета без риска развалиться по запчастям, и простое действие вроде моргания больше не причиняет столько дискомфорта. Подумать только, детская болячка так сурово меня подкосила! Выгребаю на кухню. Марат ставит передо мной миску – снова бульон – и сухари. – Ты ещё и сухари сделал? – Я не настолько талантлив. Их я купил. – Слава богу. Он садится напротив. Перед ним совершенно тот же ужин, непритязательный и откровенно неаппетитный, но наполненный пользой курицы, бесславно отдавшей свою жизнь. – Ты-то зачем это ешь? – Прищуриваюсь. – Солидарность. Чтобы тебе не было обидно. – Мне обидно только от того, что я выжила, а ты теперь считаешь себя героем. – Я и есть герой. Я выжил рядом с тобой и ни разу не получил цветочным горшком в голову. Это ли не повод для гордости? Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент Бонни решает, что её миссия сегодня – унизить всех мужчин в этом доме. Она прыгает на стол, влетает в чашку сухарей, пугается и, вздыбившись, ломится в сторону Марата, опрокидывая на его колени тарелку с бульоном. Охнув, закрываю рот ладонью и замираю. Бонни тоже замирает, но, в отличии от меня, она не чувствует сожаления об испорченных брюках. – Прости, она пришибленная чутка… – Не удивительно, – Марат стреляет в мою сторону многозначительно, словно это я внушила кошке такое поведение. А ведь её машиной стукнули! Мы должны быть снисходительны к несчастному животному! Марат поднимается, стягивает с себя рубашку одним движением, остаётся в белой майке. Я на автомате прилипаю к нему взглядом, но тут же опускаю глаза в тарелку, потому что… Агата, соберись! Но поздно. Он красивый очень. Рельефные руки, внушительный разворот плеч, узкая талия, переходящая в крепкие бёдра. Бесящий, идеально сложенный бывший муж. В нём всё именно так, как должно быть у человека, который привык таскать не только ответственность, но и иногда женщин до туалета. Господи… Каждая клеточка моего тела тянется в его сторону. Я больна? О, да. Бывшим мужем, кажется. И этот вирус не лечится ни куриным бульоном, ни постельным режимом, если он не предполагает вторую персону. – Пойду смою с себя это, – Марат швыряет рубашку на спинку стула и уходит в ванную. А я остаюсь за столом с абсолютно невозможной мыслью: а если… Нет. Нельзя. Потому что я знаю, чем всё заканчивается обычно. Обычно мы сталкиваемся, словно два разнополярных магнита, и вспыхиваем. Обычно это жадно, резко, без тормозов, а потом – выжженное поле и обиды. Неосознанно тянусь к рубашке. Зарываюсь в неё носом, втягивая запах, а потом, подчиняясь автопилоту, всовываю руки в рукава. Это ведь моё… Всегда моим было. Она большая мне очень, но сидит так, словно мы были созданы друг для друга, потому что в нашей маленькой семье так было заведено. Его рубашки – мои. Она как щит, хранящий тепло чужого тела. Нормальная женщина сейчас бы сняла и вернула. Нормальная женщина – не я. Дверь ванной открывается. Поджимаю губы, застуканная на месте преступления. Марат же молча буравит меня взглядом, чуть заметно сжимает челюсти. Кадык вздрагивает, когда он шумно сглатывает и стремительно пересекает кухню. И мне кажется, что сейчас он шагнёт ближе. Сорвётся, как уже бывало, и это непременно выльется во что-то нехорошее, тягостное и разрушительное. Это вновь станет импульсом. Его «всё или ничего». Моей болью. Точкой невозврата, после которой мы сутки молчим, а потом вновь переходим в активную фазу войны. Но я не хочу так… Меня одновременно отторгает и тянет к нему. От противоречивости эмоций сносит и без того держащуюся на честном слове крышу. Марат протягивает руку, касаясь моей поясницы. Медленно подтягивает к себе, так, что мы оказываемся вплотную. Его лицо плавно приближается к моему, но замирает в нескольких сантиметрах. В тёмных глазах, затуманенных дымкой желания, я читаю все его мысли. Они ровно такие же, как и в моей голове. Осторожно укладываю ладонь на его часто вздымающуюся грудь, удерживая дистанцию, чтобы не потерять тормоза. Сквозь тонкую ткань чувствую, как быстро и мощно стучит его сердце. Он тоже на грани. – Марат… – Да, Агатик? – Не нужно. – Что? – Ты не должен меня целовать, – шепчу. – Почему? – Спрашивает так же шепотом. Слегка наклоняет голову, и от этого движения его губы оказываются ещё ближе. Настолько, что мне кажется: ещё миллиметр, и я проиграла. Сглатываю вязкую слюну. В горле совсем сухо, и слова выходят тяжело, будто застревают на полпути. – Потому что теперь моя очередь. Встаю на носочки и тянусь к нему. Он не помогает, хотя мог бы. Но он стоит, позволяя мне самой решать, как это будет сейчас. Осторожно, почти мимолётно, касаюсь губами его щетинистого, колючего подбородка. Тело Марата буквально каменеет, становится жёстким, непробиваемым и несгибаемым. Я же превращаюсь в податливую глину. Его глаза темнеют ещё сильней, в них вспыхивает хорошо знакомый мне голод – опасный, неутолимый. Руки на моей талии сжимаются крепче. Боюсь, что он сорвётся сейчас. Что позволит телу взять верх и разрушит то, что находится в зародыше. Но он не делает этого. Тяжело громко сглатывает, отступает на шаг. Тоже отступаю. – Спасибо тебе, Марат. За твою заботу. Я правда… благодарна, что ты меня не бросил. Он чуть приоткрывает рот, будто собирается сказать что-то. Что-то честное. Что-то опасное или, быть может, даже грубое и обидное. Однако его губы, вздрогнув, растягиваются в едва уловимой улыбке. – Клайд, идём, – смотрит на меня, не моргая. – А ты ложись спать. Пей ромашку и не вставай без необходимости. Если что нужно – знаешь, где меня искать. Договорились? С губ моих готово сорваться привычное «я сама», но я заталкиваю эту капризную девчонку подальше. – Договорились. Клайд, проходя мимо, осторожно тычется носом мне в колено на прощание. Бонни трётся о его мохнатый бок, будто провожает мужа на работу. Дверь закрывается. А я остаюсь в рубашке Марата, с привкусом его кожи на губах и с ощущением, что в этом доме только что случилось что-то очень ненормальное. И очень правильное.