Глава 53

Агата. Бонни сбежала… Удрала куда-то в темноту, в кусты, во дворы, туда, где кошки растворяются быстрее, чем успеешь моргнуть. Мы ищем её втроём: я, Марат и Клайд. Клайд носится по скверу, нюхает землю и деревья. Марат ходит быстрее нас всех, контролирует углы, заглядывает за лавки, под машины, в кусты. А я… я зову. Сначала громко. Потом хрипло. Потом уже на каком-то личном отчаянии, которое не имеет голоса. – Бонни… Бонни, кис-кис… – повторяю и повторяю, даже когда понимаю, что это бессмысленно. Пристаю к прохожим, что шарахаются от меня, как от прокажённой: – Вы не видели кошечку? Кошечку не встречали? – Сую им одно единственное фото Бонни, сделанное мной однажды под каким-то приливом гормона любви. – Маленькая, глаза зелёные. Не видели? Жаль… И с каждым новым прохожим, с каждым пройденным поворотом надежда во мне затухает. Время тянется вязко. Сумерки сгущаются. Фонари загораются, и от их света мир не становится безопаснее. Он просто становится жёлтым и чужим. И чем темнее вокруг, тем громче у меня внутри, потому что там включается привычная программа: «виновата во всём только ты». Ты захотела повыделываться. Ты захотела доказать. Ты не послушала. Ты попёрлась к этому далматину, потому что Журавлёв сказал этого не делать. Но ты же всё делаешь наперекор ему, да? И вот результат. Кошка исчезла! Мне кажется, я физически чувствую, как реальность под моими ногами становится мягче и зыбче, как трясина. Ещё немного, и я провалюсь туда по самую шею. Я думала, она просто кошка. Но сейчас, когда я осознаю, что мне придётся вернуться в квартиру, в которой никто не перевернёт цветочный горшок, не размотает туалетную бумагу, не сгрызёт мои эскизы, превратив их в конфетти, становится тошно. – Она… – Выдыхаю и не узнаю собственный голос. – Марат, это всё из-за меня! Он оборачивается. Лицо напряжённое. Взгляд жёсткий. – Не начинай, Агата. Поздно. Агата уже начала. Моя голова уже раскрутила этот маховик, и он не остановится просто потому, что Марат попросил. – Это я виновата! Я хотела… перед тобой… доказать… что не боюсь, – срываюсь в истерику. Рыдаю. Заикаюсь и размазываю слёзы с тушью по щекам. – Идиотка! Какая же я идиотка! Мы же… мы же просто сидели. Чай пили. Всё было… хорошо. Ну зачем? Почему?.. – Агата… – Она такая ма-ма-маленькая. Она же теперь домашняя. Она… она там умрёт! Я ненавижу себя за это. Я ненавижу, что не могу держаться. Ненавижу эмоции, которые порой сильней голоса разума. Но кошка потеряна. И я в ответе. – Агата, – Марат подходит ближе, берёт меня за плечи. – Тихо. – Да как? – Срываюсь. – Ты посмотри! Уже темно! Она там одна! Слёзы текут без остановки. – Агатик… – А вдруг её собьёт машина? А вдруг… а вдруг её найдут собаки? А вдруг… она замёрзнет? Она же… она такая маленькая. Она… С каждым сказанным смой словом картинка в голове становится отчётливей и ужасней. Вот машина. Вот собаки. Вот чужие руки. Вот «не вернулась больше никогда»… Меня корёжит изнутри. В очередной раз стою перед фактом: я не умею удерживать важное. И снова маленькое и уязвимое, беззащитное и зависимое от меня существо, что пригрелось под моим сердцем, оказалось в опасности. Я снова не спасла, не защитила, подвергла риску. Всё, что мне дорого, ускользает. И я, только я во всём виновата. Как и в то серое утро, я пошла на поводу у собственных эмоций, у желания что-то доказать Марату. Показать, что сама. САМА. Но правда в том, что я ничего не умею сама… Я просто дурёха! Марат притягивает меня к себе, обеими руками обнимая. Он будто пытается собрать меня обратно в целое. Раскачивается со мной из стороны в сторону. Утыкаюсь ему в грудь лицом и рыдаю. – Всё будет хорошо, – слышу его голос над собой. – Мы её найдём. – Как? – Отстраняюсь, смотрю на него мокрыми глазами. – Как? Марат, это город! Темно! Она может быть где угодно! Это… это конец! – Не конец, – отрезает он, и мне хочется ударить его за это спокойствие. За уверенность. За то, что он звучит так, будто в его мире кошки не исчезают навсегда. – Мы попросим помощи. – У кого? Думаешь, надо расклеить объявления? – Извилины в моей голове тут же начинают активное шевеление. – Да, ты прав. Давай я сейчас быстро набросаю макет. Я нарисую! Я это хорошо умею. Мы расклеим по подъездам, по магазинам, по столбам. Будем спрашивать прохожих. Писать в чаты домов. Я… распечатаю, а ты поможешь мне… – Нет, – перебивает Марат. – Что «нет»?! – Возмущаюсь сквозь слёзы. – Ты предлагаешь просто сидеть и ждать, пока она умрёт так от холода и голода?! – У меня есть идея получше. Присядь. Смотрю на него, как на инопланетянина. Но что-то в его голосе заставляет меня понять – это не обсуждается. Покорно присаживаюсь на корточки. Марат свистит: – Клайд! Иди сюда, мой мальчик! Клайд тут же оказывается рядом. Морда собранная. Глаза внимательные. Он уже не весёлый братан с палкой. Он охранник. – Агата, позволь ему тебя понюхать как следует. Особенно под курткой. Ого, выходим на новый уровень отношений? Но я не спорю и не пререкаюсь – расстегиваю пуховик, позволяя Клайду как следует обнюхать свитер, облепленный шерстью Бонни. Клайд втягивает воздух. Глубоко. Как будто запоминает меня, но на самом деле он запоминает её. Он ищет её запах во мне. – Клайд, а теперь ищи, – очень чётко, почти по слогам проговаривает Марат очередную команду. – Ищи, мальчик. Давай. Искать Бонни. Клайд замирает. В долю секунды будто собирается в пружину, а потом опускает нос к земле и идёт. О-о-очень медленно. Поднимаюсь на ватных ногах. – Он… он сможет? – Спрашиваю Марата шёпотом. – Не знаю, если честно. Никогда раньше этого не делал. Но других идей пока всё равно нет. Других идей нет… И мы идём вслед за Клайдом в темноту, разбавленную лишь жёлтыми пятнами фонарей. Клайд работает носом. Не мечется, не истерит, не носится кругами. Идёт. Останавливается. Делает маленькую петлю. Снова идёт. Иногда поднимает морду, втягивает воздух и резко меняет направление. Я пытаюсь идти ровно, но получается плохо, потому что в голове всё время вспыхивают жуткие картинки. Машина. Зубы. Чужие руки. Подъезд. И тишина. Я глотаю холод, глотаю слёзы и глотаю вину, которая лезет из меня, как сорняк: цепко, нагло и без спроса. – Ты как? – спрашивает Марат, не глядя на меня. Взглядом он приклеен к Клайду. – Нормально, – вру. Клайд резко останавливается у кустов, суёт туда нос, топчется, делает ещё одну петлю. У меня внутри всё сжимается. – Он потерял? – выдыхаю я. – Он думает. Не торопи его. – Ладонь Марата находит мою. Сжимает. Позволяю. Мы плетёмся за Клайдом, как за единственной ниточкой смысла в этой сумрачной каше. Он нюхает землю, воздух, кусты, тормозит, топчется и снова идёт. А у меня внутри всё время зудит одно: только бы не потерял… только бы нашёл… – Ты знаешь, что сенбернары людей спасали? – Вдруг спрашивает Марат, разбивая нестройный хоровод моих мыслей. – Что? – Ну да. В Альпах. На перевале Гранд-Сен-Бернар. Там монастырь был, приют для путников. Монахи держали собак. Сначала как охрану, но потом заметили, что они в снегу ориентируются лучше людей. Нос как навигатор, лапы как снегоступы. Клайд останавливается у очередных кустов, утыкается носом и замирает на пару секунд, но потом топает дальше. Забываю о том, что вообще-то рыдаю. Мозг, который только что орал «мы потеряли кошку!», на секунду переключается на «подожди, какие монахи?». – Метель, холод, видимость ноль. Людей заносит, кто-то падает, засыпает, замерзает. А эти шкафы лохматые идут и находят. – Правда? – Абсолютно, – кивает Марат. – Шли парой. Один оставался рядом с человеком, грел. Второй возвращался к монахам или к людям, которые могли помочь. Представь: ты лежишь в снегу, уже всё, с жизнью прощаешься, жалеешь, что жене редко в любви признавался. Что детей так и не свозил в океанариум, хотя обещал. Что тому уроду с работы не сломал нос. И вдруг приходят две огромные тёплые махины. Это не романтика. Это буквально шанс выжить. Они, кстати, и сенбернары не просто так, а по названия монастыря. Сенбернар – Сент Бернар. Буквально – собака Святого Бернара. – Ого, а я и не знала… – Не удивительно, ты ведь собак недолюбливала раньше. Клайд снова останавливается. Он утыкается носом в грунт, втягивает, делает пару шагов, снова нюхает. И вдруг поднимает голову резко, будто что-то поймал. Марат тут же подаётся вперёд. – Есть? – спрашиваю шёпотом, будто громким голосом можно спугнуть след. – Тс, – Марат поднимает палец. – Дай ему работать. Клайд тянет нас вправо, к дворам. Не к дороге, слава богу. Я держусь рядом с Маратом, почти прижимаюсь плечом, и мне всё равно, как это выглядит – мне не до гордости. – Был один особо знаменитый сенбернар. Барри. Про него много историй написано. Говорят, на его счету десятки спасённых жизней. Сглатываю. – Давай и у нас будет один знаменитый сенбернар? И мне не нужны громкие подвиги и десятки спасённых жизней. Достаточно лишь одной маленькой спасённой кошки, которая уже успела корнями прорости в моё сердце. Клайд вдруг резко ускоряется. Не срывается в галоп, но в его движении появляется уверенность, как у человека, который наконец поймал мысль и теперь отчаянно её преследует. – Он что-то нашёл, – тихо говорит Марат и тянет меня вперёд. – Агата, быстрее. Бежим! Клайд сворачивает к дому. Старый фасад, тёмные окна, под одним из которых я вижу нишу, уходящую вниз, под землю. Такая полуподвальная ямка, как карман в стене. Чёрная, холодная. Клайд останавливается и звонко лает, привлекая наше внимание. Марат вытаскивает телефон, включает фонарик и приседает первым, подсвечивая вниз. Я падаю рядом на колени, даже не чувствуя, как промокают джинсы, как холод пробирается через ткань. Свет выхватывает угол ниши и… её! Бонни! Вжавшаяся в стену, распушённая до размера шара. Огромные глаза, как две чёрные дыры. Сидит совсем тихо, будто боится, что если пошевелится, мир снова устроит ей взбучку. Она таращится на меня дико и рычит, шипит. У меня же из груди вырывается какой-то полурёв-полусхлип. Я вообще перестаю думать. – Бонни… – шепчу, а голос ломается. – Бонни… Она вжимается в стену сильнее, но не пытается рвануть. Я протягиваю руки, достаю её из этого угла и прижимаю к себе. Бонни сначала каменеет, а потом вдруг вцепляется в меня лапами без когтей, утыкается мордой в мою шею. Дрожит, но мурчит, трётся о мой подбородок и ласкается, как самая нежная девочка. – Глупая… глупая ты моя… – шепчу, целую её в макушку. – Нет… Нет, это я глупая. Ты очень хорошая. Ты самая… Бонни, прости меня. Прости. Я такая дура. Я подвергла тебя опасности… Господи… Ты живая… живая… Клайд тоже светится счастьем. Повизгивая и поскуливая, отчаянно размахивая хвостом, он врывается в наши с Бонни первые объятия любви. Огромный слюнявый язык сначала проходится по морде кошки, а потом и мне выпадает собачьих нежностей. А я… Я позволяю. Потому что совсем вдруг перестаю в нём видеть того, кого можно бояться. Я вижу лишь храбреца, героя, спасшего мою кошку. Вижу того, кто не испугался темноты, чужих запахов, ночи, моей паники. Того, кто просто взял и вывел нас к ней, как к точке на карте. – Клайд… – обхватываю свободной рукой массивную шею. – Спасибо… Спасибо тебе… Пёс снова тыкается мокрым носом мне в щёку и радостно фыркает, как будто отвечает: «да пожалуйста, неразумная женщина, обращайся». Страх перестаёт быть главным. Главным становится другое: доверие. И простая мысль, от которой у меня снова наворачиваются слёзы, только уже другие. Как же это приятно, когда есть тот, кто готов прийти на помощь…