Глава 12

Сон не шел. Я ворочалась в постели и поглядывала в окно, ожидая, когда забрезжит рассвет. Наконец, устав бороться с собой, я поднялась с постели и, сунув ноги в старые кейги, ставшие теперь моими домашними тапочками, выбралась из своей комнаты. Мой путь лежал на кухню. Разумеется, это было привычным мне названием, которое уже хорошо знал Танияр, а больше никто. Но это и не важно, как назвать место, где готовят пищу, речь идет вовсе не об этом.

Мне было тоскливо. Тоскливо и одиноко, и в ту пору, когда все люди смотрят заслуженные за день сны, я брела на кухню, прислушиваясь к унылому поскрипыванию половиц. Впрочем, до кухни я так и не дошла, свернула к другой двери, которую открыла, чуть поколебавшись, и вошла внутрь другой комнаты, где не была ни разу.

Здесь тоже стояла кровать, шире, чем моя, застеленная и не тронутая. Я прошла к ней, скинула кейги и забралась под одеяло. После перевернулась на живот, обняла подушку и затихла, стараясь уловить запах жильца этой комнаты. Но белье было чистым, оно пахло свежестью, но не мужчиной, покинувшим свой дом три дня назад. Да, шел сто пятьдесят седьмой день моего пребывания в Белом мире, двадцать пятый день в Иртэгене и третий день без Танияра.

Архам, не трогавший моего воина столько времени, теперь отправил его в соседний таган к другому каану. Он уехал на заре, успев проститься со мной еще предыдущим вечером. Я думала, что провожу алдара, но проиграла сну, с которым боролась половину ночи, и так и не проснулась. Только утром, вскочив с кровати и поняв, что его уже нет в доме, я обнаружила на туалетном столике небольшой свиток, где было написано моими любимыми буквами: «Доброго утра, Ашити». Эту фразу алдар захотел выучить одной из первых. А дальше было добавлено уже на языке ирэ: «Моя душа с тобой». И знак Танияра, который я тоже уже давно знала.

Этот свиток теперь хранился в ларце с украшениями, и я перечитывала его каждое утро, заменяя так привычное живое приветствие. Отвечала шепотом:

— Доброго утра, Танияр. Пусть твой день будет овеян милостью Отца, — а потом прятала свиток до следующего утра.

Но как же стало пусто! И в доме, и в моей душе, и в моей жизни. И вроде бы исчез всего один человек, но он настолько плотно заполнил собой мое пространство, что его отсутствие невозможно было не заметить. Мне ни разу не было тесно, когда Танияр находился рядом. Он не давил, не указывал, не ставил рамок. Общество алдара не было удушающим, напротив, его присутствие было естественным и важным, словно сам воздух, которым мы дышим.

Мне было интересно разговаривать с ним. Спор не вызывал злости и раздражения, только желание объяснить свою позицию и понять его. И смеялась я, потому что было весело, а не из вежливости. А еще мне нравилось украдкой рассматривать его и, поймав ответный взгляд, чувствовать удовольствие и затаенный трепет. Иногда даже возникало ощущение, что мы понимаем друг друга, не произнеся ни слова. Невероятно! Не знаю, происходило ли со мной хоть когда-нибудь нечто подобное, надеюсь, что нет. Потому что второго такого Танияра не могло существовать ни в одной стране, ни в одном из миров, ни в какой вселенной. Он непременно должен был оставаться единственным. И… моим.

Последняя мысль укрепилась после нашего недавнего разговора, который произошел вечером перед его отъездом. Мы сидели на нашем холме, том самом, у подножия которого текла река. За нашими спинами бродили саулы, время от времени что-то мяукавшие друг друга. Их не надо было привязывать или удерживать, эти животные сами не спешили отойти от хозяина и терпеливо ждали, когда он вернется в седло. А потому мы не следили за скакунами, мы смотрели на реку, серебрившуюся в лунном свете.

— Ты и вправду не хочешь вернуться к матери, пока меня не будет? — спросил Танияр, повернув ко мне голову.

— Я обязательно навещу ее, — ответила я, продолжая любоваться рекой. — Но я хочу встретить тебя, когда ты вернешься. Я хочу ждать тебя в твоем доме… если ты не против.

Алдар не ответил сразу, и я посмотрела на него, но теперь отвернулся Танияр, и меня кольнуло беспокойство. А после вечер, уже перешагнувший порог ночи, внезапно утратил свою прелесть. Тепло сменилось прохладой, и я обняла себя за плечи, вдруг испугавшись, что ответ меня не порадует. Уж больно затягивалась пауза.

— Зимой брат решил отправить меня с ягирами к кийрамам, — вдруг произнес Танияр. Я знала исход этого похода, но все-таки перебивать не стала. Я уже достаточно знала алдара Зеленых земель, чтобы понять — впустую он говорить не станет. — Архам захотел, чтобы мы отогнали кийрамов от наших пределов, сказал, что дичи и так мало зимой, а они приходят к нам охотиться. Глупое решение, потому что никто в тагане не голодал. Мы запасаем пропитание на зиму, на ледниках лежит много забитой по осени дичи, да и земля наша щедра на урожай. Я знаю всё о помыслах брата. Но я дал клятву верно служить моему каану, и потому мы отправились на встречу с кийрамами. Они хорошие воины, и тропы, которые они себе прокладывают, коварны для врагов. Если хочешь воевать с этим племенем, делай это тогда, когда снег не скрывает их ловушек. Но каан велел воевать зимой, и мы пошли воевать. И мы сумели подобраться к ним близко, обойдя их хитрости. Всё могло закончиться иначе, но… — Он посмотрел на меня и усмехнулся: — Я увидел саула. Белого, как снег. Его глаза были голубыми, как летнее небо, и мудрыми, как само время. Шерсть саула переливалась множеством искр, и не было сил отвести от него взор.

— Разве бывают белые саулы? — спросила я.

— Нет, — ответил Танияр. — И голубых глаз у них тоже не бывает. И шерсть не искриться. А этот саул был прекрасен настолько, что у меня перехватило дыхание. Я стоял и смотрел на него, позабыв о том, что рядом кийрамы. Потом саул развернулся и пошел прочь. Он несколько раз обернулся, будто звал меня за собой. Зачарованный, я послушно шагнул следом. Ягиры были заняты поиском следов, и никто не увидел моего безумия. А потом саул исчез, и я увидел, что оказался в западне. Тут же, будто очнувшись, закричали ягиры, но было поздно — кийрамы напали. Я почти не сумел защититься. И уже истекая кровью, я вновь увидел белоснежного саула с голубыми глазами, чья шерсть сияла множеством огоньков. — Алдар поднял на меня взор: — Он привел меня к тебе, Ашити. Я бы не получил этих ранений, если бы не отвлекся. А без тех ран не пришел к шаманке. И даже услышав, что у нее появилась дочь, любопытство не пригнало бы меня на священные земли. Но Белый Дух решил иначе. Он заставил меня отправиться в дом Ашит, где ты вернула меня. Ты стала ярким пламенем, озарившим тьму, и я пошел на твой огонь. Отец пожелал, чтобы мы встретились.

«Ашити», — вспомнился мне призыв Белого Духа и его лицо, склонившееся надо мной в лихуре. А потом я уже услышала призыв Ашит о помощи… «Я отогнала Смерть, но вернула его ты», — так сказала она. Воспоминания промелькнули в моей голове, но быстро растворились под напором новой мысли. Я нахмурилась:

— Тогда… — я на миг запнулась. — Тогда ты исполняешь Его волю, заботясь обо мне?

Танияр отрицательно покачал головой.

— Наша встреча была Его волей. Отец только открывает путь своим детям, а идти ли по нему, выбираем мы сами. Я смотрел на тебя и знал, что уже ступил на тропу, которую расстелил передо мной Белый Дух. Я хочу идти по ней, и я хочу идти вместе с тобой. И если ты будешь ждать меня, мой путь домой станет короче, где бы ты ни находилась.

— Я буду ждать тебя, Танияр, — ответила я, не сводя с него взгляда.

— И я вернусь к тебе, — сказал он, после приобнял меня за талию, а я уместила голову на его плече, и ночь вновь наполнилась прежним уютом.

И вот он уехал. Перевернувшись на спину, я заложила руки за голову и устремила в темноту взгляд широко распахнутых глаз. Неужто Отец и вправду свел нас? Выходит так. Он не позволил нам с Танияром идти каждому своим путем, каким бы он ни был, но направил навстречу друг другу. Любопытно, зачем? В ком дело: в алдаре или во мне? Возможно, в нас обоих. Он помогает мне постичь мир, а я мыслю иначе, чем дети Белого Духа и, наверное, могу принести какую-то пользу… Какую?

К примеру, упорядочить законы по привычному мне шаблону, который я помню в отличие от своей прошлой жизни. Или перестроить общественный строй… но нужно ли это? Дети Белого Духа живут по своему укладу века, может быть, тысячелетия. И если они всё еще не сдвинулись с этой точки, значит, их всё устраивает, хотя… Есть Курменай — таган, который отличается от всех остальных своим прогрессивным устройством. Там более развиты ремесла и наука. Впрочем, живут в Курменае по схожим с другими таганами законам. Но если бы их каан пожелал, он мог бы главенствовать над остальными. Возможно, я бы могла помочь своими знаниями в укреплении власти и влияния, но не стану этого делать, потому что мне нет дела до каана Курменая, и уж тем более я не желаю помогать Архаму. И значит, от меня особой пользы нет.

Танияр не стремится к власти. Он принял решение старейшин, принес брату клятву и не стремится ее нарушать, потому что честен и благороден. А вот Селек и Архам не такие. И тогда, возможно, мое предназначение помочь Танияру устоять? Я ведь могу защитить его, потому что знаю, что такое интриги и сама умею интриговать. И пусть я не помню примеров из своего прошлого, но внутри меня есть стойкая уверенность, что справиться с нападками каанской семейки мне под силу. У меня есть опыт. Не помню откуда и какой, но он есть. Это я знаю точно.

— Вот бы вспомнить, — усмехнулась я в темноту. — Наверное, в моей памяти скрыто много полезного, раз я чувствую, что Селек я не по зубам…

Вздохнув, я снова перевернулась на живот, обняла подушку и закрыла глаза, надеясь все-таки уснуть. Но не уснула и покинула ложе Танияра. Поправил белье, затем перебралась в кресло у холодного очага и, забравшись на него с ногами, прижалась щекой к коленям.

— Вот бы вспомнить…

Не вспомнила. Отец не спешил даровать мне этой милости. А может тому была причина. Судя по всему, Белый Дух ничего не делал просто так. Отправил Ашит спасти меня из снежного плена, принял в своих чертогах, даровал язык и изменил цвет волос, но почему-то оставил зеленые глаза, которые теперь мешали людям увидеть во мне свою. А после Он явился Танияру, подставил его под клинки кийрамов и отправил в дом шаманки, где я стала его путеводным огнем. Может и рырхов подпустил специально. Любопытно…

Кстати, о моих глазах. Меня действительно почитали за полукровку. Для людей в Иртэгене я была пагчи. И пусть связи между жителями таганов и представителями племен случались, но этих связей стыдились и скрывали. И если рождались дети, то их отдавали второму родителю в его племя. Потому вы легко можете представить, что обо мне думали.

Обитатели таганов роднились с другими таганами, которых было вовсе немало, потому оставались далеки от вырождения, но приток иной крови совсем не допускали. И привести в свое поселение жену или уйти в племя к мужу — было невозможно, это считалось позором. Кто знает, сколько было разбито сердец, сколько детей остались сиротами при живых родителях из-за надменности любимых детей Белого Духа, презиравших других его чад только лишь по той причине, что считали себя сотворенными по его подобию. А как Он выглядит на самом деле, не знал никто.

Я как-то спросила Танияра, почему он так легко принял иноземку. Я не принадлежала к созданиям Белого Духа, всего лишь его приемная дочь, даже не представитель одного из племен. Мой воин усмехнулся и ответил без всякого бахвальства:

— Я мыслю иначе, — и пояснил: — Когда моя мать была девочкой, она заблудилась. А пока бродила по лесу, на ее след напал тэш — один из мелких хищников. Он упрямый, как килим, а прожорливый, как охо. Тэш не нападает сразу, как большой хищник, он преследует дичь до изнеможения, пока та не лишится сил, и тогда пощады уже не будет. И не увидеть бы маме родных, если бы не охотник — кийрам. Он защитил маму, убил тэша и привел ее к себе домой. Мама рассказывала, что испугалась его еще больше зверя, но кийрам и его жена накормили девочку, уложили спать, а утром охотник отвел ее к границе тагана и крался сзади, пока мама не вышла к Иртэгену. Она оборачивалась и видела его. После того, как убедился, что ребенку ничего не угрожает, кийрам ушел и больше не возвращался. А вот мама, когда еще немного подросла, помня о законах Отца, отнесла своему спасителю дары, чтобы отблагодарить его за помощь. Она говорила, что нашла дорогу так быстро, будто каждый день по ней бегала. — Алдар улыбнулся, но не мне, а своим воспоминаниям: — Мама была очень доброй женщиной. Она учила меня тому, что хорошие люди живут не только в таганах, и раз Отец создал и их, то мы не можем считать себя выше других его созданий. Я это запомнил.

— Но это не мешает тебе воевать с ними, — ответила я.

— Разве у тебя дома совсем не сражаются? — спросил он в ответ. — Вы живете с соседями в мире и согласии?

— Нет, — сказала я. — Войны случаются. — И улыбнулась: — Ты прав.

Впрочем, на меня работало два, даже три обстоятельства: меня принимал Танияр, моей матерью была вещая, и меня признал саул. А еще ягиры относились ко мне дружелюбно, особенно с тех пор, как я вернулась с Ветром. Я была единственной из непосвященных, кому были открыты ворота их подворья, которое тут же получило от меня название — казармы. Даже родные воинов не могли пройти внутрь, они ждали за воротами.

Здесь жили и обучались ученики, уже прошедшие посвящение ягиры, даже те, у кого имелись свои семьи. На этом подворье они тренировались, делились секретами мастерства, просто проводили время. Место обитания ягиров было большим и занимало немалую часть Иртэгена. Тут стояли длинные дома в два этажа без всяких украшений, разве что на дверях висел тот самый знак, который был на их сапогах — арлык, как назвал его Танияр. Это был круг, в нем ломаная линия — холмы, и над ними ленген. Воин из Зеленых земель. На арлыке алдара тоже были холмы, но ленген был «воткнут» в них, и на рукояти, распластав крылья, сидела птица арзи — символ рода местных каанов.

Разумеется, на подворье я попала благодаря Танияру, даже дружественное расположение ягиров не раскрыло бы мне ворот. Мой воин брал меня сюда с собой несколько раз, и я с интересом наблюдала за жизнью этого закрытого сообщества. Впрочем, я ничего не понимала в военном искусстве, а потому никому не могла передать их секретов. Я даже не знала названия всего оружия, которое они использовали во время своих тренировок. Танияр мне пояснял, но я не запомнила, потому что посчитала эту информацию лишней.

И что бы иртэгенцы ни думали о вольностях, позволенных пришлой полукровке, но никто не рисковал спорить с ягирами или навлекать на себя гнев их алдара. И уж тем более никто не хотел ссориться с шаманкой. Впрочем, это касается разумных людей. Дураков и завистников тоже хватало. Но сейчас, когда Танияра рядом не было, я решила изменить сложившееся положение.

В первый же день после отъезда алдара с отрядом ягиров из десяти человек, я вышла прогуляться по Иртэгену, не забыв прихватить с собой Сурхэм.

— Пойдем гулять по курзыму, — сказала я ей.

Курзым, иначе рынок, в Иртэгене имелся, как и в любом тагане. Туда собиралась отвести меня Ашит, чтобы я посмотрела на людей, а они на меня. Танияр тоже водил пару раз, но больше посмотреть на устройство местного торга, чем ради каких-то покупок. Кстати, деньги в таганах тоже были в ходу: медные и золотые монеты с чеканкой символики тагана на обеих сторонах. Назывались они в зависимости от достоинства: мелкие (медные) — кэсы, а крупные (золотые) — арчэ. Но, где бы ни были отчеканены монеты, они одинаково ценились во всех таганах. Впрочем, меняться дети Белого Духа тоже любили, и для таких обменов существовала своя система мер, чтобы исключить неравную мену.

Я ничего менять не собиралась, да у меня ничего и не было. А вот мешочек, где лежали и кэсы, и арчэ — имелся. Мне дал его Танияр еще в нашу первую прогулку по курзыму, правда, я тогда не воспользовалась его любезностью. А сейчас кошель оказался кстати.

— Чего купить хочешь? — полюбопытствовала Сурхэм. — Если чего приглядишь, без меня не покупай, я сторгуюсь.

— Это не для торга, — улыбнулась я и, тряхнув кошелем, назидательно произнесла: — Это для разговора.

— Неужто хочешь за разговор платить? — изумилась прислужница.

— Нет, Сурхэм, — усмехнулась я. — Заплати одному за разговор, и другие просто так рта не откроют. Я собираюсь использовать деньги, как повод завести беседу.

— Не пойму я тебя, Ашити, — покачала головой старуха, и я пообещала:

— Увидишь.

День выдался чудесным, как, впрочем, все предыдущие дни. Дождей еще не было ни разу. Танияр говорил, что они начнутся, когда земля начнет сохнуть, а пока ей хватало влаги, отданной зимними снегами. Удивительный мир… Но не об этом.

— А платье бы попроще надела, — проворчала Сурхэм, когда мы уже вышли из дома. — Люди и так говорят…

— Пусть говорят, — легкомысленно отмахнулась я. — У меня нет иной одежды, кроме той, которую мне дал Танияр. И если он считает, что я должна одеваться именно так, то в спорах нет смысла. Мне нравятся эти наряды, а кому не одобряет, тот пусть смотрит в сторону. А кто примет меня, какая я есть, тому будет безразлично, что на мне надето, хоть вовсе без одежды.

— Тоже верно, — кивнула прислужница. — А всё ж на курзым каанши не ходят…

— Так ведь и я не каанша, — возразила я.

— А одета даже лучше, чем жены каана.

— О том пусть они своему мужу скажут, мне какая печаль?

— И опять верно, — усмехнулась Сурхэм. — Вроде и я правильно говорю, а ответишь — вижу, что ошиблась. И откуда ты такая взялась?

— Из священных земель, — я ответила ей широкой улыбкой, после взяла под руку, и мы направились к рынку.

С нами никого не было, но я в точности знала, что неподалеку «гуляют» ягиры, приставленные ко мне Танияром. Их охрана была незаметной и ненавязчивой, но они должны были вмешаться, если кто-то захочет обидеть меня. Алдар говорил мне об этом, чтобы придать уверенности на время его отсутствия. На самом деле, я не ощущала смятения или настороженности. У меня была цель, и я шла к ней, а потому допустить малодушия не могла. Это бы испортило дело. Так что я была преисполнена боевого духа. Но за заботу была, конечно же, благодарна.

— Того и гляди глаза из головы вылезут и за нами поскачут, — ворчала Сурхэм на тех, кто оборачивался нам вслед. — Дикари, как есть дикари. И чего таращатся?

Я важно кивала, соглашаясь, хотя в душе посмеивалась над женщиной. Без злобы, просто было забавно слышать от нее слова недовольства, но главное, они были. Прислужницу Танияра я заполучила окончательно.

— Чего глаза лупишь, Тамалык?! — все-таки не сдержалась Сурхэм, когда мы проходили мимо женщины, по виду ровесницы прислужницы.

— Ну что ты, Сурхэм, — я укоризненно покачала головой. — Уважаемая Тамалык с нами здороваться желает, разве не так? — И, не дожидаясь какого-либо ответа старухи, явно готовой ринуться в бой, я прижала ладонь к груди и чуть склонила голову: — И тебе милости Отца, добрая женщина. Пусть Он пошлет удачи тебе и твоему дому.

— И вам милости Белого Духа, — больше машинально, чем осмысленно, буркнула Тамалык.

Я остановилась и развернулась к ней, не забыв приветливо улыбнуться:

— А не была ли ты сегодня на курзыме? Есть ли там на что поглядеть?

— Да на что там глядеть, — отмахнулась Тамалык. — Так и тащат всякий хлам, лишь бы кэсы побольше набрать. А за что? Тьфу, а не товар.

— Да ты что? — изумилась я и покачала головой. — Совсем глядеть не на что?

— А на что смотреть-то собралась? — прищурившись, полюбопытствовала женщина. — Если запасы в доме Танияра закончились, так я и своего продать могу. У меня-то погреб полный. Чего хочешь, есть. А вкусное какое, м-м, — она прикрыла глаза и погладила себя по животу, — нигде лучше не найдешь…

— Ой и не найдешь, — ядовито усмехнулась Сурхэм. — Пробовала я твою стряпню, в рот не взять…

— Да что б твой язык в узел завязался! — возмутилась Тамалык. — Сама-то…

— Зачем же вы ругаетесь? — поспешила я вмешаться, осознав, что передо мной старый недруг моей Сурхэм. — Отец велит своим детям жить в любви и почтении…

— Да разве ж мы ругаемся? — удивилась Тамалык.

— Это и не ругань вовсе, — отмахнулась прислужница Танияра. — Не слыхала ты, как люди-то ругаются. А мы всего двумя словами и перекинулись, чтоб язык не ржавел. Зачем же подругам-то ругаться?

— Так вы подруги? — теперь совершенно искренно изумилась я.

— С измальства дружим, — подтвердила Тамалык, а Сурхэм добавила:

— Я ей на свадьбу галам вышивала. Ох и хорош вышел галам, всем на зависть…

— Только послушайте, что она говорит, бесстыжая! — воскликнула подруга моей спутницы. — Да ты такой галам вышила, что только под ноги гостям стелить можно было. А тот, которому все завидовали, я сама себе вышила. За одну ночь всего, — со значением закончила она.

— Под ноги?! — взвилась Сурхэм, и я поняла, что тут мою дипломатическую миссию нужно заканчивать, а с Тамалык поговорить без ее подруги, а то от их дружбы, скоро искры посыплются, того и гляди соседний дом подожжем.

— А что это там? — вклинилась я.

— Где? — в один голос спросили спорщицы и обернулись в ту сторону, куда я указывала.

— Показалось, — пожала я плечами. — Идем, Сурхэм. — А после снова улыбнулась второй женщине: — Всего хорошего, уважаемая Тамалык. Рада была поговорить с тобой.

Она склонилась ко мне и произнесла громким шепотом:

— Ты одна ко мне заходи, сама всё увидишь и попробуешь.

— Вместе зайдем, — Сурхэм не позволила оставить себя в стороне. — Хочу видеть, как Ашити плеваться от твоего варева станет. Уж хорошей-то еды она уже отведала, теперь черед за…

И я утянула ее, не дав спору разгореться с новой силой, но не забыла кивнуть Тамалык и заговорщицки улыбнуться. Та также заговорщицки прикрыла глаза, отвечая мне. Отлично. Сегодня она расскажет, что пришлая была с ней приветлива и почтительна, скорей всего, добавит какую-нибудь выдумку, но выдумку полезную. Очень хорошо. Идем дальше.

— А галам она на свадьбу надела тот, что я вышивала, еще и нахваливала, — буркнула Сурхэм, и я успокоила ее:

— У тебя чудесные руки. Я тебе верю.

Мир в душе моей спутницы был восстановлен, и мы продолжили наш путь в добром расположении духа. До курзыма у нас больше остановок и разговоров ни с кем не случилось. Похоже, все-таки Сурхэм с Тамалык были и вправду близки, если прислужница Танияра позволила себе прикрикнуть только на нее. На остальных она особо внимания не обращала. Могла горделиво кивнуть, но чтобы грубить, такого она более себе не позволила. Но я всё же попросила ее:

— Если будут похваляться, не мешай. И даже если будут грубить, не спеши вмешаться. Дадим сказаться, что лежит на душе. Я сама отвечу. А ты мне потом расскажешь, кто врал, кто говорил правду.

— А если молчать уже мочи не будет?

— Отойди, но недалеко, — ответила я.

— Ох, — вздохнула Сурхэм, но кивнула. — Если обидят, Танияр меня саулами разорвет.

— Я сильная, выдержу, — заверила я с улыбкой.

Курзым оказался хаосом в полном смысле этого слова. Рядов, которые бы помогали ориентироваться в местоположении необходимого товара, не было. Кто где встал, тот там и торговал. И потому в этой безумной мешанине можно было увидеть сочащиеся кровью свежие куски мяса и расшитые богатым орнаментам платья едва ли не на одном прилавке. Здесь же продавали сладости и разделывали тушки пойманных ночью животных. А подросшая зелень лежала аккуратными кучками рядом с сапожником, тут же правившим обувь.

— Невозможный бардак, — буркнула я себе под нос. — Никакой логики и порядка.

— Что говоришь? — спросила Сурхэм.

— Говорю, что хотела бы посмотреть украшения, но не вижу, где они находятся, — ответила я.

— Так поискать надо, — деловито сообщила прислужница. — Для того на курзым и приходят.

— Чтобы искать? — я в удивлении приподняла брови.

— Чтобы походить, посмотреть, с людьми поговорить, а купить что-то можно между делом, — важно пояснила Сурхэм.

— Как раз то, чем я и хочу заняться, — усмехнулась я.

Однако подумала, что делать всё вышеперечисленное можно и на более упорядоченном рынке, где будут соблюдаться правила торговли. Впрочем, эту мысль я оставила при себе, но пометку для себя сделала, которую надо было внести в список замечаний, который я решила вести по ходу личного знакомства с внутренней жизнью таганов. Для чего — я еще не знала, однако никто не говорил, что однажды это не пригодится.

Украшения обнаружились достаточно быстро, они были разложены на бочках, которые тут же и продавались другим торговцем.

— Можно еще походить, — сказала мне Сурхэм. — Эти не единственные. На курзыме закон — хочешь найти лучше, иди дальше. Первыми становятся те, кто появился последним, им дальних мест уже не хватило.

— Походим, — заверила я и направилась к бочкам. — Милости Отца, добрые люди, — произнесла я с лучезарной улыбкой. — Пусть пошлет он вам удачи в торговле и большой барыш.

— И тебе милости Отца, пришлая, — ответил бочар.

— Все мы пришлые, — пожала я плечами. — В этот мир, в эту жизнь. Но приходя, мы получаем имя. Мое имя — Ашити. Его дала мне моя мать — вещая Ашит. А какое имя дали тебе, уважаемый бочар?

— Микче, — ответил мужчина. — Так назвал меня отец. А кто твой отец, Ашити?

— Белый Дух, — сказала я. — Отец у нас один, Микче.

Он окинул меня высокомерным взглядом, даже открыл рот, чтобы ответить, но я опередила:

— Будь осторожен, Микче, Илгиз уже обернулся в твою сторону.

И бочар рот закрыл, после отвел глаза и проворчал:

— Согласен.

— Тогда ты согласишься и с тем, что раз Отец у нас один, то, выходит, ты мне брат, а я тебе сестра.

— Какая ты мне сестра, пришлая… — начал мужчина, и я покачала головой:

— Ай, Микче, ты уже смотришь в черные глаза Илгиза, а он видит тебя, Микче.

— Ты — пагчи, — вмешался другой мужчина, хозяин украшений. — Кто бы из тагана…

— Сколько же у Илгиза друзей на землях его старшего брата, — я удрученно вздохнула.

— Что ты мелешь, пришлая? — посуровел торговец украшениями. — Поди-ка ты отсюда, пока…

— Что? — полюбопытствовала я. — Нарушишь еще одну заповедь Отца?

— Я знаю заветы Отца…

Подняв руку, я остановила мужчину и отрицательно покачала головой:

— Знал да начал забывать. Я напомню. Белый Дух вылепил первую женщину из снега, и Илсым выносила ее, чтобы дать жизнь. После Он слепил мужчину, и Великая Мать выносила и его. Каждый мужчина и женщина были сотворены Белым Духом и вышли из чрева Праматери.

— Истинно, — важно кивнула какая-то женщина, успевшая подойти к нам. Впрочем, вокруг нас собралось уже не менее человек шести, и все с интересом слушали спор, пока не спеша вмешаться. Им было любопытно узнать, что говорит пришлая, и меня это устраивало.

— Благодарю, уважаемая, — я с улыбкой склонила голову, потом снова перевела взгляд на моих оппонентов. — Выходит, все мы дети одних родителей. Так?

— Мы похожи на Белого Духа, — возразил бочар.

— Ты видел его, Микче? — полюбопытствовала я. — Кому-то он является в виде животного, и никто не может сказать, какой его облик истинный. — Тут люди обозначили возмущение, и я снова подняла руку, призывая к молчанию. — Но разве кто-то сможет возразить, что дети могут быть похожи не только на отца, но и на мать? Кто скажет, какого цвета глаза у Илсым? А какого цвета волосы Нушмала? А кожа Увтына? Он так смугл, что сливается с ночной темнотой.

— Он таков, чтобы не пугать людей, — произнесла та же женщина.

— Верно, — я снова улыбнулась ей. — Только порождения Ужаса могут разглядеть его.

— Зачем ты нам говоришь то, что мы и так знаем? — спросил продавец украшений.

— Затем, что хочу напомнить, о чем вы успели забыть: все Верховные Духи — родня нашему Отцу, хоть и не похожи на него. Он любит их, любит свои создания, всех до единого, а получается, что люди не готовы жить по законам своего создателя. И как только они забывают Его заветы, их находит Илгиз. Он слышит каждое слово отступника. Илсым — Мать всего сущего. Разве же дети одной матери не родные друг другу?

— Твои глаза зелены, — выдвинул мне новое обвинение торговец украшениями.

— У Дурпака глаза тоже зеленые, — я пожала плечами, — но это ведь не мешает тебе сделать ему подношение, прося богатый урожай, верно? — Я осмотрела всех по очереди, а затем спросила у бочара: — Так ответь же мне, Микче, раз мы дети одного Отца и одной Матери, брат ли ты мне?

Бочар некоторое время молчал. Он смотрел себе под ноги и хмурился, но, наконец, поднял на меня взгляд и развел руками:

— Выходит, что брат.

— Милости Отца тебе, мой брат, — прижав ладонь к груди, я с улыбкой склонила голову. — И выходит, что я и не пришлая вовсе, а гость в твоем доме, в Иртэгене. Так разве же гнать меня — не нарушить завет Белого Духа?

— Ой и складно поешь… сестра, — рассмеялся бочар.

— Верно говорит, — кивнула женщина, уже дважды поддержавшая меня. — Она у нас гость, а вы гостя гоните. Нехорошо это.

— Благодарю, добрая женщина, — в третий раз склонила голову.

— Эйшен зови, — сказала она.

— Ашити, — ответила я любезностью на любезность.

Я вновь оглядела людей, столпившихся вокруг нас. Сейчас я не стремилась понять, кто и что думает по поводу моей проповеди, однако улыбка так и не покинула моих губ. А потом я обратилась ко всем разом:

— Скажите мне, добрые люди, у кого в Иртэгене самые красивые украшения? Я бы и здесь присмотрела себе, что придется по сердцу, но раз уж хозяин гонит гостя прочь, то хочу сыскать иного мастера.

Последний, услышав о моих намерениях, встрепенулся, но ничего сказать не успел, потому что заговорила Эйшен.

— У Зинтара, — сказала она. — Ох и знатные у него филямы. А уж браслеты какие… Или вот у Байека. Серьги у него видала, глаз не отвести…

— И чего мелешь?! — возмутился торговец украшениями. — У Зинтара и смотреть-то не на что. Вот у меня филям, так филям. А серьги у Байека такие, что только рыбу на них ловить. — Он поглядел на меня и развел руками над бочками: — Сама гляди, Ашити. Зачем попусту ноги топтать? Я тебе только лучшее покажу. И в цене не обижу. Обидеть гостя — позор, а уж сестру и вовсе грех страшный.

Мы с Сурхэм обменялись быстрыми взглядами, и прислужница хмыкнула, а затем отошла, чтобы не мешать торговцу расхваливать его товар. Я успела увидеть, как от любопытных отделился ягир и растворился в толпе, однако остался где-то поблизости. Охрана свою службу несла исправно.

— Меня Урзалы зовут, — вернул себе мое внимание торговец. — Гляди, Ашити, разве найдешь где-то лучше? Полюбуйся, красота какая. Наденешь, алдар глаз отвести не сможет.

Вот тут я ощутила смущение. Урзалы задел потаенные струны в женской душе, но с непредвиденным чувством я справилась быстро и ответила вежливой улыбкой. После опустила взор на товар и взяла в руки браслет. С интересом осмотрев его, пришла к выводу, что вещь дешевая, простенькая, без изыска, даже грубоватая. И все-таки я надела его на руку, полюбовалась некоторое время и вернула браслет на место. Дальше я присматривалась более придирчиво. Раз уж куплю, то стоило выбрать что-то посимпатичней.

А купить стоило. Уйду без всего, и окажется, что впустую сотрясала воздух. Если Урзалы затаит обиду, то мои слова обернутся против меня. Потрясла пальцем перед носом, теперь пришло время мед лить. И я подцепила большие массивные серьги с затейливым узором.

— Какие чудесные серьги, — сказала я, почти не кривя душой. На вид они и вправду были хороши, но представить, что такая тяжесть окажется вдета в уши, было страшновато.

И соловей с иноземным именем Урзалы пропел:

— Ох и глаз у тебя, сестрица, лучшие выбрала! Как наденешь, краше в сто крат станешь. И сейчас красавица, а в таких-то серьгах сам каан глаз не отведет, — я тихо хмыкнула — комплимент показался мне весьма сомнительным. Однако я понимала, что торговцу надо было сбыть свой товар, а так он, наверное, говорит каждой покупательнице, чтобы подчеркнуть значимость и силу произведенного впечатления. — Было б у каана две жены, тебя ты третьей взял.

— Сил каану, — буркнула я себе под нос. — Могуч тот мужчина, кто может сделать счастливыми трех женщин.

Рядом хохотнул Микче, услышавший мое ворчание. Я осталась невозмутимой. Помолившись Белому Духу о сохранности своих ушей, я вдела серьги и посмотрела на их хозяина:

— Что скажешь, уважаемый Урзалы?

— Красавица! — с преувеличенным восторгом заверил меня мужчина. — И без того красой с солнцем могла поспорить, а с серьгами и вовсе свет его затмила. Эх, не был бы женат, и сам бы позвал прогуляться.

— Ох и сладкий же буртан с уст твоих льется, Урзалы, — рассмеялась я, стараясь особо не шевелить головой из опасений, что при резком движении могу порвать мочки. Серьги были невероятно тяжелы. — А что ты скажешь, Сурхэм?

Прислужница, которой дали разрешение встрять, вышла вперед и важно произнесла:

— Хороши серьги.

— Беру, — я широко улыбнулась и с облегчением избавилась от массивного украшения. — Только к серьгам теперь мне и ожерелье надо.

Уходила я от Урзалы в отличном расположении духа и с украшениями, которые вряд ли когда-нибудь надену из-за их большого веса. Однако в глазах торговца и мастера ювелирных изделий я читала искреннюю симпатию и желание дружить. А всё благодаря заказу на гарнитур, который уважаемый Урзалы обещал для меня сделать. Вечером он должен был прийти за эскизом, а заодно и за задатком, более чем щедрым. И потому за то, что уже купила, я заплатила всего половину стоимости. Сурхэм названной суммой осталась более чем довольна.

— Хорошо сторговалась, Ашити, — резюмировала она, когда мы отошли.

— Я не умею торговаться, — ответила я. — Но умею договариваться.

Вечером, уже лежа в постели, я подвела итоги прошедшего дня и нашла их весьма недурными. Во-первых, я сделала четыре заказа: на украшения, на одежду, на обувь и на мебель. У меня было всё стараниями Танияра, но так я сошлась с четырьмя жителями Иртэгена и получила предложения еще от десяти мастеров, каждому из которых пообещала почтить его дома своим вниманием. То есть меня уже ждали в гости. И не только они.

А во-вторых, я узнала, что с предубеждением ко мне относятся далеко не все. Это стало приятным открытием. Случилось оно, когда я остановилась рядом с кузней. Не ради дела или любопытства, просто там стояла лавка, а мои ноги к тому моменту уже просили пощады, и я присела. Помощник кузнеца моего соседства не одобрил. Он подступил к нам с Сурхэм и, глядя мимо, буркнул, что нам надо уйти, потому что лавка нужна для работы.

— Не ври, — строго сказала ему прислужница. — Что кузнец на лавке ковать станет?

— Что надо, то и будет, — едко ответил младший кузнец. — Ступайте отсюда.

Я заметила, как из толпы неприметной тенью скользнул ягир. Он смотрел на неприветливого мужчину, но пока не вмешивался. Может быть, так приказал Танияр, а может, воин уверился, что я и сама могу справиться, и спешить на выручку не стоит, но с места он не сдвинулся, оставшись сторонней тенью.

— Уходи, Сурхэм, — произнес младший кузнец уже с ноткой раздражения. — Нечего пришлую тут привечать, ей не место среди детей Белого Духа.

Я протяжно вздохнула, однако приготовилась повторить уже набившую оскомину поучительную речь. Но только я открыла рот, как на плечо недружелюбному мужчине легла огромная ладонь. Я подняла взгляд на того, кто стоял за спиной младшего кузнеца и, приоткрыв рот, едва не протянула: «Ого-о». Это был гигант, огромный широкоплечий мужчина с выбритой головой, кроме пряди на макушке, заплетенной в косу и прижатой к затылку кожаным ремешком.

— Что пристал к женщинам, Ярдым? — неожиданно мягким приятным голосом произнес великан.

— Так люди же скажут, Тимер…

— Дураков не слушаю, и ты не станешь, — ответил главный кузнец. — Алдар ее в свой дом пригласил, а он дурного человека к себе не подпустит. Я не хочу из-за твоей глупости с ним ссориться. Эта женщина — наша гостья, и Отец покарает каждого, кто забудет о почтении к гостю.

— А еще она дочь вещей Ашит, — как бы между прочим добавила Сурхэм. — Обидишь дочь, Ярдым, забудь о помощи матери. Шаман волен отказать тому, кто не почитает заветов Белого Духа. Но ты слушай Илгизовых прислужников, слушай. Когда придет час, к ним пойдешь, а не к Ашит.

— Так я же… — вдруг растерялся младший кузнец. — Не со зла же. Не подумал просто…

— А ты думай, Ярдым, — велел Тимер. — Голова нам Отцом дана не только для того, чтобы языком молоть. — А после обратился к нам: — Отдыхайте, добрые женщины. Может, воды хотите? День нынче жаркий.

— Было бы хорошо, пить хочется, — улыбнулась я, и ягир вновь исчез из поля зрения, его помощь вновь не потребовалась.

Таких, как Тимер, оказалось не так уж и мало. С нами здоровались, торговцы были приветливы, и ближе к моменту, когда мы покинули курзым, две женщины остановились поговорить. Впрочем, больше это относилось к Сурхэм, но и ко мне обратились. Спросили, нравится ли мне в Иртэгене? Я заверила, что Иртэген прекрасен и люди в нем живут хорошие. Так что первый день без Танияра я провела плодотворно и была удовлетворена его итогами.

На второй день я навестила кое-кого из тех, кто звал меня в гости. Сурхэм, разумеется, была со мной, она стала моей компаньонкой. Только к Тамалык я пошла без нее. Прислужница поворчала, но согласилась. Что до ее подруги, то та встретила меня с улыбкой, усадила за стол и развлекла сплетнями, по большей части о Сурхэм. Из всего, что она мне рассказала, я сделала вывод, что подруги они заклятые, и соперничают друг с другом столько, сколько себя помнят, но разойтись и прекратить общаться не могут, потому что обе получают от своих споров и ругани удовольствие. В общем, мешаться в их отношения я не собиралась, только качала головой и охала, чтобы порадовать хозяйку. И ушла от нее с приготовленным угощением без всякой оплаты, как и положено гостю. Кстати, прислужница Танияра готовила и вправду вкусней, но и Тамалык была весьма неплохой кухаркой.

Второй визит был к вышивальщице, работу которой я искренне похвалила еще на курзыме. Там же выразила желание посмотреть и на другие ее вышивки. От нее я ушла с новой рубахой и платьем. Оно было простым, но тонкость вышивки меня восхитила. Я не просила, хоть и могла бы воспользоваться этим правом, как гость. Ихсэн сама мне вручила вещи, заметив, с каким восторгом я их рассматриваю. Я смутилась и хотела было отказаться, но вспомнила слова матери, когда не хотела надевать украшения, приготовленные Танияром. Обижать мастерицу и хозяйку, решившую одарить гостя, я не собиралась, и потому сердечно поблагодарила за щедрость.

— Замуж соберешься, Ашити, я тебе самый лучший во всем тагане галам вышью, — пообещала Ихсэн.

Кстати, галам — это покров, который надевают на голову невесты. Его вышивают подруги или родственницы невесты, но не она сама. Так что Тамалык нагло врала про то, что сама себе галам за ночь вышила, впрочем, прихвастнуть она любила больше своей подруги, это я поняла из общения с обеими. Сурхэм мне столько сплетен о Тамалык не рассказывала, да и не похвалялась в нашем общении. Однако главное во всем этом было то, что Ихсэн предложила мне дружбу. Ее обещание вышить мне свадебный покров было именно предложением дружбы, потому что чужие люди к галаму не притрагивались. И в ответ на этот важный для меня шаг, я решила порыться в моей дырявой памяти и выудить хоть что-то о рукоделии и поделиться секретом из родных мест, если, конечно, такой найдется.

— Завтра есть будешь дома, — строго велела Сурхэм вечером. — Для кого я готовлю? Хотя бы вечером.

— Хорошо, — пообещала я с широкой улыбкой.

И вот наступил третий день сближения с иртэгенцами и третий день без моего воина, по которому я успела соскучиться… безумно.