Глава 14

За окном медленно сгущался сумрак. Мы уже успели поужинать и теперь перебрались в большую комнату, которую можно было смело назвать гостиной. И скажу честно, она была примечательна. Я с удивлением обнаружила здесь картины. Нет, правда, на стенах висели полотна! И пусть казалось, что их нарисовал ребенок, и все-таки это были картины, точней, портреты и пейзаж.

Я подошла к каждому и некоторое время всматривалась в них, машинально отмечая ошибки, сделанные неизвестным художником. Это подсказало мне, что рисовать я умею. По крайне мере, знакома с изобразительным искусством. Если бы мне дали карандаш, то я смогла бы нарисовать более похоже, чем вот эти вот карикатуры, однако ничего подобного я пока предлагать не стала. Но не забыла поохать и восхититься.

— Это ты, уважаемая Селек, — произнесла я, указав на изображение женщины.

Опознала я старшую кааншу по филяму, который и сейчас был надет на ней, вот он вышел очень даже неплохо. В остальном портрет можно было адресовать любой жительнице таганов, потому что там была просто нарисована женщина. Однако Селек мило улыбнулась и чуть склонила голову:

— Я люблю этот рисунок, — сказала она. — Вышло очень красиво.

— Это верно, — кивнула я. — Очень красиво. Кто же его рисовал?

Мне даже подумалось, что она сейчас скажет, что нарисовал ее сын, когда был еще ребенком, и потому мать бережно хранит его. Однако каанша ответила:

— Рисовальщик из другого тагана. Мой сын приглашал его для того, чтобы он нарисовал всех нас.

— Он мастер, — соврала я, не моргнув глазом.

— Да, — важно ответила Селек.

На другом портрете был изображен, конечно же, Архам. Его я опознала по челыку. Да, стоит пояснить, что из себя представляет головной убор каана, раз уж так часто упоминаю его. Так вот ничего общего с короной или просто венцом он не имел. Скорей, это была остроконечная шапка из кожи, похожая на шлем, только без наносника, но с небольшими наушниками и отороченная узкой полосой меха. Еще была бляха из белого металла, на которой красовался символ тагана Зеленых земель. Ничего величественного в челыке не было, но и эти мысли я оставила при себе. Даже Танияру не говорила. Это их традиции, и не мне фыркать и диктовать изменения. Хотя бы пока меня об этом не попросят.

А вот портретов жен каана не было, по крайней мере, в гостиной. Зато имелся единственный пейзаж. Он тоже больше поминал детский рисунок, но нарисованный всё же более реалистично. Это были холмы, те самые, по которым вели саулов с дальнего выгона. Я легко узнала их. Я могла бы похвалить это полотно с большей искренностью, но не стала этого делать, полагая, что для обитателей дома важней все-таки их портеры, потому просто констатировала:

— Хорошо вышли холмы.

— Да, — снова кивнула Селек и устроилась в одном из низких деревянных кресел.

Я последовала ее примеру. В гостиной сейчас были мы одни. В трапезной с нами сидел и Архам, но пока он к нам не присоединился. Возможно, его мать хотела что-то сказать мне наедине, а может, каан сам не желал присутствовать здесь и развлекать гостью брата, имевшую подозрительные зеленые глаза. Впрочем, меня это волновало мало. Моей целью была именно Селек, а она не отходила от меня ни на шаг.

Пока никаких важных разговоров не происходило. За ужином мы вели светскую беседу ни о чем. О зиме, о лете, о том, как мне живется в Иртэгене, нравится ли мне здесь. Я охотно отвечала, но когда понимала, что мы подходим к неудобным вопросам, уводила разговор в сторону, то расхваливая дом, то спрашивая о здоровье домочадцев, а то перебиралась к дочерям каана. Отвечала мне в основном Селек, Архам лишь иногда произносил скупые фразы, и мне всё больше казалось, что он тяготится моим визитом.

Это вызвало живейшее любопытство. Что именно было каану не по сердцу? Как я уже говорила, мое спорное происхождение или же то, что я гостья его брата? А может, было что-то еще? К примеру, ему не нравилось, что мать вновь пытается навредить Танияру? Хотелось бы в это верить, потому что тогда был шанс вытащить наружу истинное отношение к брата к алдару. И в то, что где-то в глубине каанского сердца еще дремлет под слоем залы память о том, что когда-то они были связаны не только одной кровью, но и дружбой, тоже хотелось верить. Однако до таких открытий и откровений было еще далеко, и потому я просто приняла негостеприимное поведение хозяина дома.

И пока мы остались наедине с главной паучихой Зеленых земель, я с вежливым интересом и улыбкой рассматривала ее. Селек, должно быть, было лет пятьдесят и выглядела она весьма недурно. Если бы меня просили определить возраст женщины на взгляд, то я дала бы ей не больше сорока, а может и около того. Моложавая, внешне приятная и опрятная. Ее волосы были заплетены в косу и скручены на затылке. Ожерелье из золотых пластин с чеканкой покоилось на полной груди, обтянутой тканью простого платья, богатство которого составляла разве что только вышивка.

Приятные черты лица портили только тонкие губы, передавшиеся и сыну. Светлые голубые глаза смотрели прямым взглядом, и в них ясно читался ум. На устах блуждала ответная улыбка. Держалась Селек спокойно и уверенно. Она была госпожой, и это легко угадывалось в горделивой посадке головы, в самой ее расслабленной, но не вальяжной позе. А еще в этой женщине угадывалась властность, и именно это позволяло поверить, что она способна не только напакостить сопернице и наговорить сыну гадостей на отца и брата, но и составить настоящую интригу и управлять людьми, приближенными к ней. Действительно умная, и оттого очень опасная женщина. Достойный противник, сильней, чем я предполагала.

Я потупила взор, чтобы мое изучение персоны старшей каанши не выглядело вызовом. Пусть думает, что пересмотрела меня. И чтобы еще больше подчеркнуть преобладание ее воли над моей, я поерзала в кресле, продемонстрировав чувство неловкости. И после того, как начала озираться, чтобы не встречаться с ней глазами, Селек нарушила молчание, и я поздравила себя с тем, что верно поняла затянувшуюся паузу — меня испытывали и давали ощутить, кто здесь хозяйка положения. Каанша была удовлетворена моей растерянностью, а я тем, что она в нее поверила.

— Танияр хорошо заботится о своей гостье? — спросила Селек.

Я посмотрела на нее и снова улыбнулась:

— Танияр — гостеприимный хозяин, — ответила я.

— Да, наш алдар щедр, — произнесла каанша. — Он привез много красивых платьев из Курменая. Только он туда и ездит. И знает, чем порадовать женщину.

Признаться, я насторожилась, ощутив подвох. Увидеть его не смогла, пока не смогла, но внешне удержала благожелательное выражение на лице и ответила:

— Я бы хотела побывать в Курменае. Танияр говорил, что там красиво. А ты была в Курменае, Селек?

— Нет, я люблю свой таган, — сказала она, но мне вдруг почудилось, что вопрос задел женщину. — Он красив и богат. Что хорошего в Курменае? Платья?

— Озеро, — улыбнулась я.

— Зато у них нет наших холмов и лугов, — заметила Селек.

— Холмы хороши, и луга, — не стала я спорить. — Но разве не любопытно посмотреть на то, что есть в других таганах?

— Нет, мне нелюбопытно, — неожиданно резко ответила каанша, но сразу же поспешила улыбнуться, чтобы скрыть внезапное раздражение, а я поняла.

Она хотела побывать в Курменае, наверное, не только там. И мне подумалось, что это стало ее несбыточной мечтой, потому что сначала в родном тагане ее держал муж и маленькие дети, а потом страх потерять власть, пока будет отсутствовать. И среди достопримечательностей Курменая она в первую очередь упомянула платья…

А следом пришла иная мысль. Уж не баловал ли Вазам Эйшен дорогими подарками, которые не получила его первая жена, к примеру, платьями, сшитыми курменайскими мастерицами? И если это так, то поводов для ревности у Селек хватало. Тогда это минус Вазаму, если не сумел распределить внимание между двумя своими женщинам, раз уж одной не обошелся. Хотя…

Если первая жена никогда не была им любима, или успела быстро разочаровать, а вторая… «Мама была очень доброй». Да, в сравнении с честолюбивой и заносчивой Селек Эйшен должна была казаться чистой родниковой водой, и потому муж мог ее баловать, но пренебрег женщиной, которую привел в дом первой. За то и ненавидела старшая каанша мать Танияра, за то измывалась и мстила, пока совсем не избавилась от соперницы. А потом хотела забрать себе всё, чему завидовала, но Танияр не отдал. Зато забрала челык для сына и сама всем заправляет.

Однако Курменай остается по-прежнему недостижимой мечтой, как и наряды, потому что уедет — утратит контроль над сыном. Отправит его, и позиция ее ослабнет без Архама. И вместе с ним не поехать, потому что придется оставить таган на Танияра, а значит, есть опасность, что люди начнут сравнивать братьев, как властителей. И она знает, что сравнение будет не в пользу Архама, потому что алдара видели наследником не только ягиры. Можно и таган потерять. Впрочем, тут она судит по себе, но страх утраты власти стал крепким якорем.

— А я любопытная, — чуть смущенно ответила я. — Может быть, Танияр возьмет меня с собой когда-нибудь. Я бы этого очень хотела.

Селек только улыбнулась, оставив мои слова без ответа. В это мгновение открылась дверь, и в гостиную вошли две молодые женщины — жены каана. Признаться, я слабо разбиралась, кто из них которая по счету, и какие носят имена, но приветливо улыбнулась и, приложив к груди ладонь, чуть склонила голову. Каанши ответили тем же. Одна из них улыбнулась, но опустила голову, чтобы спрятать радушие, и я тут же выделила ее для себя, как человека, с которым можно будет попытаться построить диалог.

Подумать о третьей жене я не успела, потому что она вошла почти сразу за тем, как первые две расселись. Я посмотрела на женщину, чтобы повторить приветствие и на миг застыла, потому что на ней было легко узнаваемое платье, сшитое курменайскими мастерицами. Так вот она вторая жена Архама — Хасиль. И я на мгновение задержала на ней взгляд, чтобы рассмотреть.

Хасиль была прелестна… Да что там — красавица! Гармоничные черты лица, большие выразительные синие глаза. Немного полные губы, которые можно было назвать чувственными. С хорошим сложением, стройная. И волосы ее были красивы и густы. Почти идеальна, если бы не нечто, что портило впечатление. Некое высокомерие, даже надменность. Красавица казалась холодной, как лед. И мне подумалось, что именно это инстинктивное ощущение удерживало Танияра от того шага, который ожидала Хасиль. Тогда и принять предложение каана могла, как более перспективное.

А в следующий миг на моих губах появилась совершенно искренняя улыбка. И вовсе не от того, что я была рада видеть эту женщину, но чтобы скрыть усмешку, потом что мне стала понятна уловка Селек. Не просто так Хасиль появилась последней. Старшая каанша хотела привлечь мое внимание именно к ней. Красивая женщина в курменайском платье, которое мог привезти ей только Танияр, потому что: «Только он туда и ездит. И знает, чем порадовать женщину». Кажется, Селек хочет поиграть на струнах женской души. Мне подготовили укол ревности. Забавно…

— А ты, уважаемая Селек, говорила, что только Танияр ездит в Курменай, — с легкой укоризной заметила я. — Каан любит своих жен и балует.

— Архам любит своих женщин, — согласилась старшая каанша, — но это платье, которое надето на Хасиль, купил ей не муж. Это подарок его брата. Когда-то Танияр любил ее и хотел жениться, но Хасиль выбрала лучшего из братьев.

— Значит, Белый Дух не видел Хасиль женой алдара, раз позволил ей войти в дом другого мужчины, — улыбнулась я. — Велик Отец и мудрость его неоспорима.

— Истинно, — важно кивнула Селек.

— И каан великодушен, — на моих устах выступил сладкий мед, — раз позволяет носить подарки бывшего жениха, принятые его женой.

— Это всего лишь платье, — отмахнулась Селек.

— Подаренное мужчиной, которого Хасиль сама, должно быть, любила, раз принимала подарки, — возразила я.

— Это только тряпка…

— Несомненно, уважаемая Селек, — я склонила голову. — Сколько зим Хасиль уже живет в доме каана?

— Четыре зимы минуло, — с готовностью ответила она и вдруг скорбно вздохнула: — И за четыре зимы Танияр так и не нашел другой девушки, которую смог бы полюбить так же сильно, как Хасиль.

— Правда? — я похлопала ресницами. — Мне он ни разу не показался, ни грустным, ни задумчивым. И имя его бывшей невесты я услышала сегодня впервые.

— Если его душа и продолжает плакать, то зачем ему это показывать своей гостье? — развела руками старшая каанша.

— Душа Танияра исцелиться, Отец великодушен, — улыбнулась я. — Как и каан. Минуло четыре зимы, а его жена всё еще носит подарки алдара. Пусть хранит Белый Дух душу Архама. Пусть она останется такой же чистой и доброй и не познает ревности и обиды.

— К платью? — вновь приподняла брови Селек.

— К мужчине, подарившему его, — пояснила я. — Если женщина не может расстаться с подарками прошлого возлюбленного, то она или считает их лучшими, или всё еще помнит того мужчину. Но, — я посмотрела на Хасиль, сидевшую с каменным лицом, — конечно же, ничего такого быть не может. Это всего лишь платье, ценное тем, что его сшили лучшие на все таганы мастерицы. Их работа искусна и оттого стоит немало. Щедрый дар.

— Танияр никогда и ничего для меня не жалел, — неожиданно произнесла Хасиль, должно быть, устав быть безмолвным предметом беседы. — Он всегда был щедр.

Я склонила голову, соглашаясь с женщиной, потом и ее одарила порцией меда:

— Но каан преподнес более щедрый дар — тархам. Что могут значить платья, когда мужчина желает видеть женщину своей женой?

— Истинно, — важно кивнула Селек.

Посмотрев на нее, я увидела, что взгляд каанши стал острым. И я испытала досаду. Надо быть осторожней, не стоит пикироваться, не сейчас. Лучше было «принять» нанесенный удар. Впрочем, пока ничего фатального не случилось. Ей должны были передать мои речи на курзыме, значит, ответить могу. Да, всё идет недурно, но надо менять тему беседы, хватит обсуждать Танияра и его чувства. И в этом мне неожиданно помогла та из жен, которая спрятала улыбку, когда вошла.

— Тебе не нравятся работы мастериц нашего тагана? — спросила она.

— Я — Ашити, — улыбнулась я женщине.

— А я — Мейлик, — ответила она и вдруг потупилась: — Я третья жена каана.

Она была хорошенькой. Не такой красивой, как Хасиль, но невероятно миленькой. На щеках женщины играл румянец, и мне подумалось, что ей не больше двадцати лет, даже, наверное, поменьше. Она показалась мне еще юной и искренней. И это вызвало живейшую симпатию. Хотелось верить, что ее Архам взял не потому, что первые две жены пока не оправдали его надежд на рождение сына, а по сердечной склонности. Впрочем, это было не столь важно, просто хотелось счастья для Мейлик.

— Благослови тебя Белый Дух, Мейлик, — произнесла я искренне, и перешла к ответу на заданный ранее вопрос: — Мне нравятся работы мастериц Зеленых земель. У вышивальщиц умелые руки. Их вышивки очень красивы.

— Почему же ты всё хвалишь курменайских мастериц?

— Я хвалю их платья из-за сложности работы, — пояснила я. — Они не похожи друг на друга, они все разные. Меняется не только вышивка, которая покажет место человека, но и сам пошив.

— Это верно, — кивнула Мейлик. — В Курменае многое иначе, чем в остальных таганах. Но это сделало их гордецами. Мой отец бывал там, говорил о курменайцах не очень хорошо. Но сережки, которые он мне привез, были очень красивые. — Она снова улыбнулась и потупилась.

— У нас украшения делают не хуже, — заговорила первая жена Архама. — Я — Эчиль.

Голос Эчиль был низким, но было в нем что-то чарующее. Такой грудной, глубокий. Пожалуй, голос был в этой женщине самым примечательным. Внешне первая жена казалась несколько грубоватой. Она была выше остальных жен, шире в кости. Немного хмурая, но я не заметила надменности. Впрочем, делать какую-то оценку в отношении нее я не спешила. Но моим фаворитом на данный момент была Мейлик.

— Украшения хороши, — не стала я спорить, но большего ответить не успела, потому что дверь открылась в третий раз, и к нам присоединился сам каан.

Вошел он не один. Архама сопровождали двое мужчин. Один из них был явно ровесником каана и алдара, а второй заметно старше, но объединяло их одно — тонкие губы. Родственники Селек. Хотя кого бы еще мог привести Архам? Я преисполнилась любопытства и любезности.

— Милости Отца вам всем, — поздоровался старший из мужчин.

— Милости Отца, — эхом повторил младший.

— И вам милости, добрые люди, — ответила я, приложив ладонь к груди. — Я — Ашити, дочь вещей Ашит.

— Кто не слышал об Ашити, — улыбнулся мне тот, кто была помоложе, и представился: — Я — Илан.

— Я — Нихсэт, — ответил старший мужчина.

— Они сыновья моего дяди, — произнесла Селек, — и советники каана.

И я осмотрела мужчин с новым интересом. Советники… Мне захотелось ухмыльнуться, но сдержалась легко, потому что это было бы недальновидно. Советники! Какие могут быть у каана советники, кроме его матери?! О не-ет, Селек, ты не отдашь чести распоряжаться мнением сына никому, будь он тебе родственником хоть тысячу раз. Но вот окружить себя и сына теми, кто станет вам защитой и опорой — да, или… Что если эти «советники» присматривают за Архамом, не позволяют ему сблизиться с кем-то еще, чтобы его мать не утеряла своей власти, а следом и весь род?

Илан, заметив, что я смотрю на него, улыбнулся и чуть склонил голову. После повернулся в анфас, будто давая рассмотреть себя лучше, вновь поглядел на меня, и его улыбка стала шире. Любопытно… Вежливо улыбнувшись ему, я перевела взор на его старшего брата. Нихсэт остался невозмутим, и к моему вниманию, кажется, был равнодушен. Значит, в этой паре более живой и склонный к общению младший. И вновь любопытно. Зачем их привели?

Мой взгляд опять переместился к Илану, и тот улыбнулся в третий раз. Мне вдруг пришла в голову мысль, которая показалась весьма здравой — уж не по мою ли душу явился этот любезный молодой советник? Тогда старший нужен для того, чтобы визит Илана не выглядел нарочито. Надеются, что он сможет перетянуть мое внимания с Танияра на себя? Почему нет? Алдар вновь предан женщиной, к которой неравнодушен.

Хотят сломать Танияра? Или же меня все-таки оценили и желают заполучить в свои ряды неглупого соратника? А может, дело и не во мне, а в моей названной матери? Тоже возможно. Сойтись с шаманом и получить ее поддержку — весьма умный ход, который усилит позиции в глазах жителей таганов. Если Ашит сойдется с ними близко, то для простых обывателей это станет чем-то вроде дружбы с самим Белым Духом.

Теперь я перевела взор на каана. Он не присел, хотя кресла в гостиной еще оставались, Архам отошел к окну и повернулся спиной ко всем присутствующим. Мое мнение о том, что его тяготит мое присутствие, всё более укреплялось, потому что вряд ли он оставался таким отстраненным в привычном кругу родных. Иначе можно было бы сойти с ума, если жить в таком напряжении столько лет.

Танияр тоже умел быть сдержанным, но я видела, каким он может становиться, а они с братом половину жизни прожили вместе и были дружны. Вряд ли алдар, в ком ощущалось бурление энергии и эмоций, смог бы быть близок со скучным и пассивным Архамом. Да и не полез бы на дерево тот, кого я видела перед собой, и уж тем более не ерзал бы на суку до того, что слетел на землю. Значит, все-таки тяготила каана именно я. Но чем именно?.. На этот вопрос ответ найти было сложно, и я не стала терзать себя его поисками, решив разобраться, когда вернется мой воин.

— Не скучаешь ли ты, Ашити, пока алдар оставил тебя?

Обернувшись, я с толикой удивления посмотрела на Илана. После улыбнулась и ответила:

— Я нахожу, чем себя занять, пока нет Танияра, — ответила я и добавила: — Но когда он вернется, станет еще веселей.

— Тебя выбрал саул, — продолжил младший советник. — Саулы не подходят к тем, кому не смогут довериться. Они чувствуют силу и волю. — Я не спешила ответить, ждала, к чему он подведет: — Меня тоже выбрал саул. Мой Ангир быстр и умен.

— Саулы умные и быстрые животные, — согласилась я.

— Мой Ангир был бы рад новому другу, — улыбнулся Илан. — Если ты разрешишь, я бы выгулял своего саула вместе с твоим.

— Ветер не позволит выгуливать себя кому-то, кроме меня, — сказала я, и младший советник улыбнулся:

— Как и Ангир, кроме меня. И значит, нам надо вместе выгулять наших саулов, чтобы они могли подружиться.

Так-так… Значит, все-таки по мою душу. Отказывать нельзя, кататься вместе с родственником Селек тем более. Значит, надо убить двух зайцев разом. И я приветливо улыбнулась в ответ:

— Если ягиры позволят, то мы с Ветром будем рады новому другу.

— Если ты им скажешь, они мешать не станут, — заметил Илан.

— Кто я, чтобы приказывать ягирам? Они слушаются своего алдара, только он может им приказывать, — ответила я, и теперь моя улыбка стала чуть виноватой. А затем, чтобы увести разговор в сторону, я спросила старшего брата: — Нихсэт, а у тебя есть саул?

— Есть, — ответил тот коротко.

— Как ты называешь его?

— Ширам, — произнес за брата Илан.

— Ваши саулы не дружат? — делано удивилась я. — Зачем искать сокровища, когда уже безмерно богат?

— Ширам уже стар, он мало бегает, — снова ответил Илан, и я уверилась в прежнем выводе — Нихсэт здесь для отвода глаз, говорить со мной будет только младший брат. Даже Селек теперь замолчала.

Что ж, попытаемся вернуться к прерванному разговору. Может, участников станет больше.

— Уважаемая Селек, — обратилась я к старшей каанше. — Скажи, кого в Иртэгене ты считаешь самой искусной мастерицей?

Женщина, смотревшая на Илана, перевела на меня взгляд и, на мгновение поджав губы, ответила:

— Мейлик.

— Правда? — я с интересом посмотрела на третью жену каана, она скромно потупилась.

— Мейлик — дочь Хенар, — с легкой покровительственной улыбкой пояснила старшая каанша. — В их роду секреты мастерства передаются издревле. Они всегда были лучшими вышивальщицами. В Курменае таких не найдешь, — с неожиданным ехидством добавила женщина.

— В Курменае мастера и мастерицы собираются в таены, — вновь заговорил Илан. — Свои знаки придумывают. И если вошел в таен, то уже и служишь там до конца жизни.

— Почему? — спросила я.

— У каждого таена свои секреты. Если мастер ушел в другой таен, то может передать то, что узнал в прошлом, — с готовностью пояснил младший советник.

Я ненадолго задумалась, пытаясь понять, что такое — таен, но вскоре готова была хлопнуть себя по лбу — гильдия! Там есть гильдии мастеров!

— Свободные рукодельницы чему хотят, тому и учатся, с кем хотят — делятся, — продолжал Илан. — Это лучше всяких таенов.

С этим я могла бы поспорить. Раз гильдия обучает своих мастеров, то должна и заботиться о людях, пока те в силах работать, по крайней мере. Но вообще надо будет узнать побольше, у Танияра, разумеется. С ума сойти — гильдии! Насколько же Курменайский таган опережает остальные… Очень-очень интересно.

— Ты бывал в Курменае? — спросила я, чтобы не казаться невежливой.

— Ашити мечтает побывать в Курменае, — с улыбкой произнесла Селек, глядя на младшего кузена, явно указывая новое направление, которое может меня заинтересовать.

Но ответил не Илан. Он лишь успел растянуть губы в улыбке, когда его прервал голос от окна:

— Курменай красив и холоден, как снег. — Я вскинула удивленный взор на Архама. Он не обернулся, но продолжил: — Солнце там греет сильней, чем в Зеленых землях, но они строят дома из камня. В нем нет души, и потому он не радует взор и сердце. Они называют свое главное поселение — харат. Он начинается прямо от скал, и курменайцы говорят, что эта высокая стена защищает их от ветров и илгизитов. Посреди главной улицы харата есть озеро, в которое падает водопад. Они обтесали каменные уступы вокруг него. Кажется, что озеро — это вода, налитая в каменную чашу. В этом озере нельзя купаться, ослушавшегося ждет смерть. Они говорят, что озеро священно, но это просто вода, которая течет прямо из жилища Илгиза. Курменайцы уверяют, что верны Белому Духу, но поклоняются камню. Дурной таган. Нечего там делать тем, кто почитает Отца.

— Истинно, — кивнула Селек, а Илан недовольно поджал губы. Его только что лишили темы для разговора.

Я мысленно усмехнулась и вернула свое внимание каану. Танияр рассказывал мне и о каменных домах, и об этом озере, в которое с негромким рокотом падал небольшой водопад. Правда, в изложении моего воина эти описания звучали иначе. В его голосе я слышала восхищение чудесами главного курменайского поселения, только алдар не говорил, что его называют городом. Но! Архам тоже был там. Любопытно когда?

Или Селек лгала, и платье Хасиль купил вовсе не Танияр, а ее муж, и тогда каан спокойно покидает таган, и все мои прежние выводы ошибочны. Или он там был давно, к примеру, вместе с отцом, и тогда его нелюбовь к Курменаю связана с этой поездкой. Как же быстро множатся вопросы, как бы мой воин не устал на них отвечать…

— Разве камень — это зло? — мягко спросила я, обращаясь к каану.

Он обернулся и, наконец, посмотрел на меня прямым долгим взглядом. Я ответила едва приметной улыбкой, каан не улыбнулся. Архам подошел к Мейлик, остановился за ее спиной и накрыл плечи ладонями. Он еще с минуту изучал меня, вдруг скривил губы в усмешке и произнес:

— Танияр совсем потерял разум. Мало того, что он привел в мой таган женщину-пагчи, так она еще и поклонница Илгиза.

— Ты хочешь сказать, Архам, что в священной долине живет Илгиз? — полюбопытствовала я. — Быть может, тогда и Ашит стала его слугой? — Я поднялась на ноги: — Ответь, каан, ты называешь мою мать слугой Черного?

— Мы почитаем вещую, — ответил Архам, он собирался добавить что-то еще, но мать опередила его, кивнув:

— Мой сын говорит правду, мы почитаем Ашит. Она — верная дочь Белого Духа. И какого бы цвета ни были твои глаза, ты наша гостья, Ашити.

— Мои глаза цвета летней зелени, — ответила я словами Танияра. — Разве каану не нравится цвет травы и листьев на деревьях?

— Мне не нравится цвет глаз пагчи, — сухо ответил Архам. — Это цвет глаз убийц моего отца. Мой брат не сумел сберечь своего каана, а после привел в мой таган дитя убийц. Кто в здравом уме сделает такое?

Значит, все-таки его раздражает мое присутствие, и это прямая неприязнь. Но… И вот тут моя выдержка дала сбой. Гнев, не трогавший моей души ни разу за всё время пребывания в Белом мире, разгорелся в одно мгновение и пробежал по телу обжигающей волной. Вздернув подбородок, я неспешно приблизилась к каану и окинула его изучающим взглядом. Кто стоял передо мной? Сын матери-убийцы, готовый идти по ее стопам, чтобы избавиться от брата, чье место занял! И как же смел он исторгать из своего рта все эти мерзкие обвинения в адрес человека, продолжавшего хранить верность вероломному предателю?!

Каан не опустил глаз, мы некоторое время мерились взглядами, и я… отступила. Не проиграла, лишь отдала ему преимущество в этом поединке. После отвернулась, собираясь вернуться на место, даже сделала шаг прочь, но опять посмотрела на Архама, и на губах моих появилась прежняя сладкая улыбка:

— Разве каан пал не во время битвы? — любезно спросила я. — Разве пагчи заманили его обманом на свои земли и убили? Разве не таганы, объединившись, напали на них? И разве Танияр не сражался рядом с отцом? — Вернувшись на прежнее место, я опять заглянула в глаза Архама: — Если всё это так, то отчего новый каан Зеленых земель обвиняет алдара в гибели отца? Быть может, он тоже был там, как и его брат, и видел гибель отца своими глазами?

Уголок рта каана дернулся, но ответить Архам не спешил. Его взгляд метнулся к матери, вернулся ко мне, и каан произнес:

— Откуда ты пришла, Ашити?

Я приподняла брови, обозначив удивление. Ответа на мои вопросы дать никто не спешил. Хорошо, пусть так.

— Я пришла из священных земель, — в который уже раз повторила я свой ответ.

— Как ты туда попала? Как пагчи могла попасть в священные земли?

Вот теперь я протяжно вздохнула. Похоже, упрямство в этой семье переходит по мужской линии. Еще один килим, как сказала бы Ашит. Хм… Мне вдруг пришло на ум, что Архам недурно держится. Тогда почему позволяет матери руководить собой? Он ищет ее поддержки, это я увидела, но не отступает от своей цели и не уходит от разговора, уже начав его. Или же так ему велела Селек? Вряд ли. Иначе нет смысла в присутствии Илана. Каан уже перетянул на себя внимание, и все слушают нас двоих, не вмешиваясь и не призывая не горячиться.

И, словно спеша опровергнуть эту мысль, заговорил младший советник. Голос его прозвучал более мягко, но вопрос остался почти что прежним:

— Где ты родилась, Ашити?

Повернув к нему голову, я ответила:

— Я родилась этой зимой по воле Отца в снегах на священных землях, и Ашит вдохнула в меня жизнь. Белый Дух наделил меня даром слова и своим благословением. Я — признанное дитя Белого дух. Меня принял саул, но отвергают люди.

— Кто же ты? Дух? — спросила Селек. Я расслышала в ее голосе насмешку, но лицо старшей каанши осталось благожелательным.

Улыбнувшись ей, я склонила голову:

— Я — человек из плоти и крови и верная дочь Белого Духа, как и все вы.

— Но не видишь в камне зла, — усмехнулся Архам.

Я вернула ему свое внимание и полюбопытствовала:

— Разве в камне есть зло? Его не больше, чем в бушующем огне или реке, затопившей пастбище и поселения.

— Но им повелевает Илгиз, — напомнил Илан.

— Если убийца сорвет цветок, разве станет цветок злом? Разве горы злы? Или же дом становится врагом своих обитателей, если его стены сделаны из камня? Камни, как и всё в этом мире, рождены Илсым. Скажи, уважаемая Селек, — я повернула к ней голову, — разве мать рожает дитя злым?

— Нет, — ответила каанша. — Зла нет там, где живет душа матери.

— Истинно, — ответила я, склонив голову. — Мать вкладывает в свое дитя душу. И только тот, кто превращает ее дитя в оружие, делает его злым. Верно? — Селек, чуть помедлив, кивнула, и я продолжила: — Но по-настоящему ли зло — дитя? Или же зло — тот, кто желает превратить дитя в оружие и, управляя, нанести вред кому-то с его помощью?

— К чему ты ведешь, Ашити?

Я вернулась в кресло. Мой взгляд теперь перебирался с одного лица на другое. Эчиль слушала с заметным интересом. Это удивило и порадовало. Если первая жена умела думать и делать выводы, то и в ее лице я могла найти союзника, даже, может быть, более подходящего, чем Мейлик. Хотя… Эчиль могла оказаться разумом, а Мейлик — душой каана, все-таки из всех он выбрал третью жену во время спора со мной. Встал за ее спиной. А вот Хасиль смотрела на меня с толикой пренебрежения, даже брезгливости. Мне подумалось, что тут замешана личная неприязнь, и виной тому внимание Танияра, который ухаживал за ней, но так и не сделал решающего шага. Хасиль мне точно не нужна. И я перевела взор дальше.

Илан смотрел на меня, в его глазах тоже был интерес. Нет, не тот, с которым мужчина смотрит на женщину, но интерес слушателя. Нихсэт, кажется, готов был поспорить, он даже поерзал, но продолжал молчать. Архам сверлил меня взглядом, но пока не вступал в дальнейший спор, а Селек, Селек покусывала губы. Ее взгляд был задумчив, но, кажется, думала она вовсе не о том, что я говорила, потому что взор ее снова стал изучающим.

Однако сдавать позиции было поздно, и я продолжила:

— Я веду к тому, уважаемый Илан, что в камне нет зла, оно есть в руке, которой дана власть над камнем. Я вновь говорю, что пожар может выжечь все поселение и унести многие жизни. Бурлящий поток с легкостью сомнет лодку и рыбака, сидящего в ней. Сломанное дерево придавит человека, сделав его несчастным калекой. Крыша может обвалиться и погрести под собой всё семейство, обитающее в доме, который она берегла от дождя и палящего солнца. Рырх задерет охотника, забывшего осторожность. Зимняя стужа заморозит насмерть. Сколько всего есть на свете, что несет в себе угрозу! Почему же мы ненавидим только камень? Лишь потому, что Илгизу дана над ним власть? Но ведь и Отец повелевает камнями. Он живет в каменной пещере, не опасаясь своего подлого и злого брата…

— Откуда тебе знать, где живет наш Отец, пагчи? — насмешливо спросила Хасиль.

Я повернула к ней голову, с минуту рассматривала, а когда вторая жена каана нервно потерла ладони, усмехнулась и ответила:

— Он был милостив и позволил мне войти в его дом. Я видела сияющую красоту его пещеры, и я видела Отца во всем его великолепии. А что примечательного в своей жизни видела ты, Хасиль?

— Ты врешь, пагчи, — резко и зло бросила она. — Белый Дух никогда не подпустит к себе грязную дикарку. Ашит выжила из ума, раз назвала тебя дочерью.

— Хватит, — сердито рявкнула Селек.

— Ум моей матери чище, чем твой язык, каанша, — холодно ответила я, продолжая глядеть в глаза Хасиль. — И моли Отца, чтобы тебе не пригодилась помощь шамана. Может, он еще захочет услышать тебя, после всего, что ты сказала. — После встала на ноги и посмотрела на мать каана: — Прости, Селек, мне пора уходить. Ты зря звала меня, твои родные не готовы видеть меня своей гостьей, а я больше не хочу терпеть их грубость. Милости Белого Духа.

Я направилась к двери, но старшая каанша встала у меня на пути. Она взяла меня за руки и виновато улыбнулась, но глаза смотрели испытующе, и сожалению я не поверила.

— Хасиль повела себя грубо, и она сейчас уйдет, — сказала Селек. — Останься. Я не хочу, чтобы ты думала, будто в доме каана живут люди, забывшие, как встречать гостя.

Я бы могла сказать, что в доме, где сам хозяин забыл, что такое гостеприимство, сложно упрекать в похожем грехе его домочадцев, но делать это, разумеется, не стала.

— Благодарю, — я приложила ладонь к груди. — Но день уже окончен, я устала и желаю отдохнуть. Доброй ночи, Селек, пусть Увтын хранит тебя от дурных снов.

— Пусть Увтын позаботиться и о тебе, Ашити, — она отступила, и я вышла за дверь.

Здесь я увидела ягира, имени которого не знала. Он не должен был заходить в дом, пост стражи располагался на улице у дверей и у ворот. Значит, пришел послушать, что происходит. Мы встретились взглядами, и я улыбнулась уже устало и искренне.

— Всё хорошо, — шепнула я. — Я возвращаюсь в дом Танияра. Здесь мне больше делать нечего.

— Тебя обидели? — спросил воин.

— Нет, — я усмехнулась, — это сделать непросто. Я увидела всё, что хотела.

Уже выйдя за ворота и отойдя от негостеприимного подворья, я остановилась, подняла лицо к небу и медленно выдохнула. Вот и побывала в гадюшнике. Впрочем, это было ожидаемо, а потому не стоит переживаний, а вот подвести итог тому, что я увидела, необходимо…

— Ашити!

— Проклятье, — выругалась я себе под нос на родном языке, сразу узнав голос, и обернулась. Меня догонял Илан.

Я видела, как за его спиной из тени шагнул Юглус, ждавший моего появления. Я едва заметно покачала головой, и ягир остановился, но скрываться не стал. Впрочем, Илан его не заметил раньше, не видел и сейчас. Он приблизился ко мне и развел руками:

— Прости нас, Ашити, — сказал младший советник. — Я не желал обидеть тебя.

— Я не обижена на тебя, Илан, — ответила я.

И это было правдой, потому что этот человек не говорил мне гадостей, да даже на Хасиль я не была обижена, разве что сердита за оскорбление моей названной матери, от которой я видела только добро. Несмотря на высокомерие шаманки, с которым она держалась, Ашит оставалась добрейшей и мудрейшей из всех, кого я узнала на этой земле, а может, и во всей моей жизни. Но в последнем я не могла быть уверенной, потому что не помнила никого из своего окружения. И даже те воспоминания, в которых появлялись мои родители, черноволосая девушка или мужчина из парка, возникший перед внутренним взором лишь единожды, я воспринимала, как ожившие картинки, не трогавшие ни сердца, ни души. Будто они не существовали на самом деле, а были лишь плодом моего воображения. Впрочем, сейчас не об этом.

— Могу ли я проводить тебя? — спросил Илан, заметно приободренный моим ответом. — Твои слова тронули меня, и я хотел бы поговорить об этом. Или рассказать о Курменае, где бывал несколько раз. Я готов говорить обо всем, о чем пожелаешь.

— Прости, но я устала и больше не хочу разговаривать, — сказала я и отступила на шаг. — Доброй ночи, Илан, добрых снов.

— Подожди, — советник поднял руку, жестом останавливая меня. Я склонила голову к плечу, ожидая, что он хочет сказать. — Ты все-таки обижена. Хасиль — глупая женщина. Она заносчива и спесива. То, что она сказала…

— Не тронуло меня, — прервала я своего собеседника. — Хасиль оскорбила не меня, она нанесла вред себе самой, присвоив право Создателя решать, кто достоин его внимания, а кто нет. Мне нет до нее дела, ответ каанша будет держать перед Отцом, когда придет ее время.

— Ты правда видела Белого Духа? — спросил Илан. — Какой он?

— Прекраснейший из всех, кого я когда-либо видела, — искренне ответила я. — Величественный и недосягаемый, но великодушный и мудрый.

— Он говорил с тобой? — интерес советника был неподдельным. Он даже подался ко мне, жадно вглядываясь в лицо.

— Однажды, — помимо воли улыбнулась я.

— И что Он сказал?

— Мое имя, — ответила я. — Он назвал мое имя.

— И?..

— И всё, — усмехнулась я. — Отец, позвав, пробудил меня. Ты разочарован? — вопрос вышел ироничным. — Кто я, по-твоему, Илан? Шаманка? Белый Дух говорит со своими служителями, а я всего лишь одна из его дочерей.

Мужчина заметно смутился. Похоже, он и вправду ожидал нечто грандиозное, что-то вроде откровения, однако не услышал ничего потрясающего. Хотя тут как посмотреть. Вряд ли Белый Дух к кому-то из знакомых советника обращался по имени, как и к нему самому. Так что даже одно только имя человека в устах Создателя — уже нечто невероятное.

Впрочем, советник быстро справился с собой и подступил ко мне почти вплотную. Он поднял руку, намереваясь коснуться моего лица, но я снова отступила, и Илан больше не предпринимал попыток дотронуться до меня. Теперь он рассматривал меня в свете масленых светильников, расставленных на улицах Иртэгена.

— У тебя зеленые глаза, — заговорил советник, и я уже готова была обреченно вздохнуть, однако он продолжил: — Но ты совсем не похожа не пагчи. Даже на полукровку. Ты тоньше дикарок. Они сильны и грубы, потому что пагчи растят воинов, не разделяя детей на мальчиков и девочек. Будь ты дитя пагчи, ты не была бы такой нежной и хрупкой. Но и таганам ты не принадлежишь, потому что ни один таган не принял бы дочь пагчи, поэтому их оставляют в племени. Таганы не мешают свою кровь с другими народами. А еще твои руки… Они не знали тяжелой работы, а если и знали, то так мало, что не огрубели. — Илан ненадолго замолчал, а после спросил: — Откуда же ты пришла, Ашити?

— Из священных земель, — повторила я. — И это чистая правда, как и то, что Ашит — моя мать, как и то, что Белый Дух являлся мне. Но даже если бы я была пагчи, я всё равно осталась бы дочерью Праматери — Илсым и Создателя. Белый Дух создавал этот мир для жизни, а не для вражды, он признал все творения, появившиеся на его землях, и только люди не могут принять тех, кто отличен от них… хотя бы цветом глаз.

— Мне нравятся твои глаза, — улыбнулся Илан, и я снова отступила, увеличив расстояние между нами.

— Пусть Увтын дарует тебе добрые сны, — произнесла я и направилась прочь.

— Ашити…

— Она не желает продолжать разговор, — услышала я голос Юглуса и уже не стала оборачиваться, предоставив ягиру разбираться с советником каана.

А вскоре он сам нагнал меня. Мы остановились перед воротами, ночью звать в дом мужчину я уже не стала.

— Что они говорили тебе? — спросил Юглус. — Почему он просил прощения?

— Поговорим завтра, — ответила я, скрыв зевок тыльной стороной ладони. — Я и вправду устала, и у меня появились новые вопросы.

— Хорошо, Ашити, — кивнул воин. — Я расскажу тебе то, что знаю.

— Доброй ночи, Юглус, — улыбнулась я.

— Пусть Отец хранит тебя, Ашити, — ответил ягир и направился прочь.

А как только я вошла в ворота, из них вышли два других воина, которые будут охранять мой покой до утра. Танияр берег свою гостью, он заветы Белого Духа помнил лучше своего брата.