Глава 19

Новый день пощекотал солнечным лучом кончик моего носа, посветил сквозь сомкнутые веки и запутался в белоснежных волосах. Открыв глаза, я прислушалась к мирному течению жизни за окном и сладко потянулась. Славно… Правда, славно! Даже то, что я всё еще была далека от дома, не угнетало. Сейчас меня окружали люди, лишенные предубеждений и спеси жителей таганов. Хотя, признаться, и любимые дети Белого Духа были мне по сердцу, хоть и казались зазнайками, но ведь вода и камень точит, а верное слово его превращает в крошево. Впрочем, сейчас не о таганах.

Вот уже второй день я гостила у пагчи. Разумеется, Танияра в поселении не было, и рядом с ним не было, и даже поблизости. Он не заезжал сюда уже давно, а именно с зимы, когда пытался отыскать мой настоящий дом. Именно тогда его и видели пагчи. А я всего лишь приняла желаемое за действительное в своей эйфории после обретения свободы. Но не скажу, что пришла в уныние, поняв свою ошибку.

Я избавилась от илгизитов и необходимости ехать в Даас, что не могло не радовать. К тому же у меня появился шанс познакомиться с племенем, в родстве с которым меня подозревал каждый первый житель Зеленых земель. И знаете, что я скажу? Пагчи мне понравились. И пусть на меня поначалу смотрели настороженно и испытующе, но к вечеру уже собирались, чтобы посмотреть на ту, кого зимой разыскивал их друг Таньер.

— Таньер — хороший человек, — сказал мне Балчут еще по дороге до поселения. — Пришел без оружия, дары щедрые принес. И пока у нас жил, законы уважал, ничего дурного не сделал и не сказал. Гордость не показывал, вел себя, как равный с равными. А как уезжать собрался, поклялся быть другом и больше пагчи не убивать.

— Его мать научила, что в племенах живут достойные люди, — улыбнулась я.

— Хорошая женщина, — важно кивнул пагчи.

— А то, что с оружием приходил, так это отец его помощь Налыку пообещал, как родственнику, — поспешила я оправдать моего воина.

— Война и есть война, — пожал плечами Балчут. — Мы не в обиде. Они нас убить хотели, мы их.

— Логично, — усмехнулась я себе под нос.

А вечером меня усадили за общий стол, за которым я не почувствовала себя лишней, даже гостьей не чувствовала, будто так и прожила с пагчи ни один год. Кто-то из них, кто сидел со мной рядом, мог запросто толкнуть в плечо и призвать в свидетели событий, о которых я не имела ни малейшего понятия:

— Скажи, Ашетай, что так всё и было, — требовал мой сотрапезник. — Глупый Алем не верит, а я правду говорю. Скажи!

— Да, — важно кивала я. — Так всё и было. — После склонялась к уху соседа и спрашивала: — А что было?

— Как говорю, так и было, — заверял меня пагчи. — Ты же сама это сказала. — У меня возражений не нашлось.

Это было невероятно, как быстро меня приняли в племени. Хватило только одного знакомства с Танияром, чтобы я стала своей. Друг моего друга, как говорится. И я в ответ преисполнилась живейшей симпатией к этим простым людям. Им было неважно мое происхождение, откуда я пришла, и кем являлась раньше. Хватило и того, что я сама о себе рассказала, чтобы поверили и не искали подвоха.

И традиции пагчи мне тоже понравились. Впрочем, я пока мало что о них знала. Лишь несколько из них. Вот, к примеру, та же вечерняя трапеза. Они не ради меня вышли на улицу за общий стол, это было привычным делом. Завтракали по домам, обедали, где придется: кто в поле, кто на охоте, кто дома или в лесу, если был занят сбором даров, на которые так щедр лес. Семья не собиралась за столом специально для дневной трапезы. Если уходили, то брали еду с собой. А вот вечером, когда все возвращались, тогда-то и накрывался общий стол на улице. Разумеется, зимой этого не делали, для этой цели имелось длинное строение, назначение которого мне пояснили, как только я задала соответствующий вопрос. Там тоже стоял длинный стол, который накрывался от каждого двора, и где люди могли рассказать о том, как провели день, чем были заняты, что интересного или забавного произошло. Или дурного.

Вчера вечером говорили о чужаках, от которых я сбежала. Об отступниках знали и племена, и как верные дети своих Богов, не любили и посылали проклятья.

— Зачем они забрали тебя, Ашетай? — спросил меня глава племени Сердат.

— Хотели, чтобы я служила Илгизу, — ответила я.

— Что в тебе Ылгезу?

Вообще, любопытный у них был говор. Вроде бы и тот же самый язык, но с некоторым акцентом и иным произношением. Ашет, Таньер, Ашетай, Ылгез, вместо хорошо знакомой мне Праматери Илсым — Элсам, а их покровитель Дурпак именовался пагчи, как Тарпык. Но это уже была языковая особенность этого народа, и потому я и не думала их поправлять, что, кажется, произвело благоприятное впечатление. Наверное, люди из таганов считали своим долгом тыкнуть в иное произношение имен Духов и людей.

— Что в тебе Ылгезу?

— Мои знания, — ответила я. — Из прошлой жизни. Илгизиты думают, что я могу быть им полезна. Я почитаю Белого Духа и служить его врагу для меня бесчестье.

Пагчи, слушавшие меня, важно покивали, одобряя мои слова. Они не стали уточнять, о какой прошлой жизни я говорю, им это было безразлично. Хотя, признаться, я бы ответила. Юлить и что-то скрывать от гостеприимного племени, желания не было. Мне нравилась та легкость, которую я чувствовала среди них. Дружелюбие завораживало, простота покоряла.

Пожалуй, только один человек смотрел на меня исподлобья. Это была юная девушка по имени Арду. Поймав ее хмурый взгляд несколько раз за вечер, я не выдержала и спросила:

— Я тебе не нравлюсь?

— Если бы Ашетай была Таньером, Арду не пряталась бы за тучами, она бы светилась ярче солнца, — ответил за нее Балчут.

Девушка вспыхнула и, вздернув подбородок, сбежала из-за стола под веселый смех соплеменников. Признаться, я ощутила укол ревности. Сколько охотниц на алдара, даже среди пагчи нашлась одна, но достанется он дочери Елгана, которая ему не нужна… Мой взгляд следовал за Арду, пока она не скрылась, а потом я стряхнула с плеч невеселые мысли и улыбнулась, когда со мной снова заговорили.

Кстати, Илан оказался прав. Женщины пагчи и вправду были несколько мужеподобны. Широкоплечие, коренастые, с хорошо развитой мускулатурой на руках, это я увидела, благодаря местной одежде — платья были преимущественно с коротким рукавом. Однако своим мужчинам они нравились именно такими, а насчет меня пошутили:

— Ашетай, как цветок. Если обнимешь, бойся помять.

А одна из женщин полюбопытствовала, владею ли я каким-нибудь оружием, и я ответила без лишней скромности:

— Мое оружие — это слово.

Дружный смех показал отношение к моему ответу, а та же женщина отмахнулась:

— Кто же с языком на зверя идет?

— Человек бывает опасней любого хищника, — возразила я. — Но не всегда в борьбе с ним нужен клинок или стрела, порой хватает слова, и оно будет действенней любого оружия. Битвы выигрывают не только на поле брани, но и за столом переговоров.

— Но зверя за стол не посадишь, — не сдалась женщина.

— Однако встречу с ним можно избежать, — парировала я.

— Если идешь на охоту… — начала моя собеседница, но ее прервал Балчут:

— У тагайни женщины не ходят на охоту.

— Но среди ягиров женщины есть, — справедливости ради заметила я.

— Злобные, как рырхи зимой, — усмехнулся Балчут.

Я пожала плечами. Женщины-ягиры, которых я знала, мало чем отличались от мужчин. Они были также спокойны и уравновешены, также немногословны, но и также приветливы со мной. Так вышло, что женщины меня ни разу не сопровождали, но на охране дома стояли. Я ни разу не заметила ни неприязненного взгляда, ни желания уйти при моем приближении. Так что тут я с пагчи была не согласна. Но ведь они говорили о ягирах Налыка, а не о воинах Зеленых земель. Между этим таганом и племенем взаимная ненависть и вечная вражда. А могли бы жить в мире… Я еще не знала, каков из себя незнакомый мне каан, а Сердат понравился, как и его люди.

— Ашетай, ты проснулась?

Повернувшись на голос, я увидела Учгей — жену Балчута. Они приютили меня у себя, не оговорив срока — насколько.

— Живи, — так мне сказал Балчут.

А его жена забрала мою мокрую одежду, как только мы приехали, дала платье дочери, подходившее по размеру, а сейчас стояла, держа в руках вычищенный и просохший костюм. Я улыбнулась женщине:

— Доброго утра, Учгей. Пусть Дурпак не оставит ваш дом своей добротой.

Она улыбнулась в ответ и подала мне мой костюм.

— Пусть и тебе улыбается Тарпык, — сказала Учгей.

— Где я могу умыться? — спросила я, откинув покрывало.

Спала я на полу, как впрочем, и всё семейство Балчута. Их дом чем-то напомнил мне дом моей матери, все помещения были объединены в одно. Где готовили, там и спали. Младшие в гамаках, старшие на полу, на расстеленных подстилках. А сейчас, когда все проснулись, ненужное было убрано. И стоило мне встать со своего спального места, как Учгэй свернула его и ответила на мой вопрос:

— На улице. Увидишь.

— Спасибо, — поблагодарила я и с грустью вспомнила лихур.

Знакомясь с бытом пагчи, я начала по-настоящему ценить устройство жизни в таганах. В этом отношении племена и вправду были дикими. Люди, спасшие и приютившие меня, мне нравились, но отсутствие вещей, привычных и уже не замечаемых из-за их обыденности, удручало. И если у матери я жила в условиях, сведенных до минимума необходимого, то в доме Танияра привыкла и к удобному отхожему месту, и к раковине, к которой когда-то сумели подвести воду из подземной речки, которая поднималась наверх, стоило открыть пробку. И я уже не говорю про лихур с горячей водой. А зеркало? Даже такое, какое было у меня здесь, уже казалось необходимостью и роскошеством! И это вовсе не означает, что я имею в виду что-то вроде «ну, хотя бы такое», а действительно полезную и нужную вещь, которой я пользовалась, не задумываясь, а теперь безумно скучала по ней.

И все-таки не мне было капризничать и жаловаться. Пусть на улице, пусть не скрытая стенами умывальни, но зато и не у илгизитов, а среди лояльно настроенных ко мне людей. Потому я с улыбкой направилась искать место, где я могла освежиться со сна. Впрочем, поиски были недолгими. Рядом с дверью, ведущей в дом, стояла скамейка, а на ней деревянный таз и кувшин с водой. Здесь же висел кусок чистого полотна, чтобы можно было вытереться. Что ж, уже недурно, верно?

Стараясь не вздыхать, я взяла кувшин и склонила его над тазом, чтобы налить в него воды. И как только прозрачная струя полилась в таз, солнце заиграло в ней задорными бликами. Улыбнувшись этому простому чуду, я отставила кувшин и посмотрела на блики теперь уже в тазу. А потом зачерпнула полные пригоршни солнечного света.

Провела по лицу, после зачерпнула еще воды, опять ополоснула лицо, зачерпнула в третий раз и уже поднесла к лицу…

— Боги, — выдохнула я, глядя на свои ладони.

Вода стремительно утекала сквозь пальцы, и вскоре не осталось ничего, кроме влаги на коже и…

— Не может быть, — пробормотала я, сжала пальцы и ощутила знакомую прохладу.

«Бусина»! Дар Белого Духа снова лежала на моей ладони и сиял в солнечных лучах морозными бликами. Вернул! Он вернул мне ее!!! И я рассмеялась, громко, заливисто, легко и от души. Ах, Рахон, если бы ты мог узнать всю тщетность своих стараний! Невозможно уничтожить то, что подарено Создателем! Не тебе, простому смертному, покушаться на деяние высшей силы. Ты всего лишь растопил лед, и он стал водой, испарился и вернулся назад с водой!

— Отец! — воскликнула я, раскинув руки. — Благодарю! — И будто в ответ, мне почудился в шорохе листьев негромкий смех.

— Ашетай, что случилось? — Учгей выглянула из двери.

Подскочив к ней, я обняла женщину за плечи и с чувством прижала к себе.

— Велик Отец в своей щедрости и мудрости, — шепнула я ей и, отступив, воскликнула, глядя в чистое голубое небо: — Хвала тебе, Создатель!

После выдохнула и посмотрела на ошеломленную женщину, сияя счастливой улыбкой. Она еще с минуту глядела на меня, после махнула рукой и вернулась в дом, а я снова разжала кулак и поглядела на льдинку. Теперь я была среди друзей и опасаться уже было нечего, а значит, можно было снова позвать Танияра.

— Да, — ответила я самой себе и поспешила в дом, чтобы переодеться и поискать местечко, где бы меня никто не потревожил.

Впрочем, сразу уйти мне не удалось. Учгей не отпускала меня, пока я не позавтракаю, потому пришлось впихнуть в себя то, что она мне вручила. Ела я быстро, даже не ощущая вкуса, а после, как могла, отбивалась то от малышни, то от двух престарелых любопытных женщин, то от мужчин, тоже желавших поговорить с гостьей племени. В эту минуту дружелюбность пагчи казалась мне худшим, что было в этом мире. Впрочем, улыбка не сходила с моих уст, и, надеюсь, люди не ощутили моего внутреннего раздражения. А когда я, наконец, юркнула в зимнюю столовую, где сейчас царили тишина и безлюдье, мои нервы были уже натянуты настолько, что казалось, тронь их, и они отзовутся звонкими струнами.

— У-уф, — протянула я. — Неужели сбежала…

Однако еще некоторое время настороженно прислушивалась к звукам, доносившимся с улицы, но когда поняла, что никто не спешит нарушить мое уединение, наконец, расслабилась, достала «бусину» из поясной сумочки и посмотрела на нее.

— Покажешь? — спросила я, будто кусок льда мог мне ответить. — Покажи мне его, — прошептала я и, на миг прикрыв глаза, позвала: — Танияр…

Ладонь обожгло холодом, но чувство это длилось всего мгновение, а потом… я услышала шаги. Они были негромкими, но отчетливыми и стремительными. Половицы под чьими-то ногами возмущенно заскрипели, и я распахнула глаза, чтобы увидеть незваного гостя. Уже приготовилась сказать прямо, что желаю остаться в одиночестве, полуобернулась и открыла рот… да так и застыла, глядя в лицо алдара.

— Танияр! — воскликнула я.

Он прошел мимо, не обратив на меня внимания. Я растеряно повернулась и посмотрела ему вслед. Взгляд скользнул по спине, опустился на руку, и я увидела, как ладонь Танияра сжалась в кулак. Кажется, он был зол.

— Танияр, — снова позвала я, и вновь не была услышана.

— Архам! — прогрохотал голос моего воина.

Он распахнул дверь и скрылся за ней столь быстро, что я не успела сдвинуться с места. Впрочем, это оказалось и не нужно, потому уже спустя краткий миг я опять стояла за спиной Танияра, но не стоял он. Алдар вышагивал чеканным шагом по анфиладе комнат, а я просто перемещалась следом, ни разу не потеряв его из виду. Наконец, до меня донеслись детские голоса, и я поняла, что это жилая часть каанского подворья.

— Архам! — снова рявкнул Танияр, войдя в очередную комнату.

Я не смотрела на ее устройство, оно меня занимало мало. Замерев на месте, я следила за тем, как из двери на противоположной стороне вышел каан. Он бросил на брата хмурый взгляд, однако скрестил руки на груди и спросил без всякого радушия:

— Чего тебе надо, Танияр? Почему ты верну…

— Где она? — прервал брата алдар.

Архам остался невозмутим, только приподнял брови в удивлении.

— О ком ты спрашиваешь? — уточнил он спокойно.

— Где Ашити? — буравя его взглядом, произнес Танияр. — Куда вы дели мою женщину?

И у меня перехватило дыхание от этой фразы. «Моя женщина»…

— Твою женщину? — усмешка каана вышла кривоватой и несколько нервной. Напускное спокойствие дало сбой. Архам знал, о ком спрашивает его брат, и у него не было ответа, потому что к этому похищению ни он, ни его мать касательства не имели, если верить илгизитам. Однако каан нервничал. — Она была в моем доме и заверяла, что всего лишь твоя гостья. И лучше бы так и оставалось, Танияр. — Взгляд Архама неуловимо поменялся, он стал враждебным и колючим. — Ты привел в поселение пагчи. Ты привел к нам отродье убийц нашего отца! — голос каана наполнился силой негодования. — Как ты смел это сделать? И как смеешь стоять перед своим кааном и требовать у него ответа? Убирайся и не смей возвращаться, пока я не призову тебя!

Я стояла между ними, и потому видела, как недобро сверкнули глаза моего воина. Губы его скривила ухмылка, и Танияр неспешно направился к брату. Сейчас он был мне совершенно незнаком. Я видела совсем иного Танияра. Должно быть, именно таков он был с врагами: холодный, безжалостный и совершенно спокойный, потому что в это мгновение алдар уже не пылал в своей ярости.

И когда он подошел к Архаму, тот отступил на шаг назад, но остановился и устремил на брата взгляд исподлобья. Танияр сократил и это расстояние. Теперь они стояли друг напротив друга, слишком близко, чтобы каан мог чувствовать себя уютно. И хоть мужчины были одного роста, но алдар ощутимо нависал над Архамом, подавлял его внутренней силой.

— Каан? — негромко и с явной издевкой уточнил Танияр.

И Архам дрогнул. Он вновь отступил на шаг, и только после этого перестал избегать взгляда брата и посмотрел на него в ответ.

— Каан, — все-таки твердо ответил он. — А ты поклялся служить мне…

— Ты каан лишь потому, что я всё еще помню, что мы братья, — оборвал его алдар. — Лишь потому я служу тебе и остаюсь верен. Я терпел и прощал слишком многое и так долго, что вы решили, будто я бессловесный мешок соломы, который можно пинать, и он не даст сдачи. Теперь довольно, Архам. С меня хватит вашей возни за моей спиной…

— Что здесь происходит?! — алдара прервал надменный женский голос.

Танияр развернулся к Селек, вошедшей к мужчинам походкой истинной владычицы. Архам заметно расслабился и расправил плечи, кажется, решив отдать матери право говорить с братом. Однако алдар тут же и потерял к ней интерес. Он вновь развернулся к брату и задал свой первый вопрос:

— Где моя Ашити?

— Как ты смеешь говорить со своим кааном, будто не ты его слуга? — Селек приблизилась к братьям.

— Опять будешь говорить бабьим голосом? — прищурившись, полюбопытствовал Танияр.

Каан покривился. Его взгляд снова стал колючим, он даже открыл рот, чтобы ответить, но Селек заговорила первой:

— Мой сын будет говорить только с тем, кто ему равен…

— Архам, какой визгливый у тебя голос, — усмехнулся Танияр.

— Мама, — голос Архама был напряжен, — уйди.

— Нет, — ответила каанша. — Я не оставлю свое дитя на растерзание грязному рырху.

И вот теперь алдар к ней развернулся. Он склонил голову к плечу и неспешно оглядел Селек с головы до ног, а после шагнул к ней.

— Танияр! — рявкнул каан.

Алдар не послушал. Он навис над кааншей и негромко произнес:

— Ты возомнила себя кааном над каанами? Но ты всего лишь слабая женщина, Селек, сила которой в челыке ее сына. Ты встала между мной и братом, ты отвратила его от отца, и ты убила мою мать. Думаешь, я простил? Думаешь, я так добр, что буду покорно смотреть на всё, что ты творишь руками Архама? У всего есть предел, Селек, и ты к нему подошла. Куда ты дела Ашити?!

И пока он говорил, на лице каанши отразилась целая гамма чувств: от оторопи и изумления до испуга. Впрочем, стоит заметить, что она сумела взять себя в руки и, наконец, вернула себе надменную уверенность, когда на плечо алдару легла ладонь его брата. Архам оттолкнул Танияра от матери, но тот вывернулся и ухватил каана одной рукой за рубаху на груди, скомкал в кулаке и дернул не себя.

— Не тебе тягаться со мной, сын Селек, — с холодной угрозой произнес алдар. — Если вспомнил, что ты мужчина, то говори со мной собственным голосом. Где Ашити?

— Спроси у Илана, — с издевкой ответила ему каанша. — Он глаз с пришлой не спускал, ходил вокруг нее, и она ему в добром слове не отказывала. А теперь пойди, сыщи его в Иртэгене. Найдешь Илана, найдешь и свою Ашити.

— Ах ты жаба! — воскликнула я, ощутив прилив ярости. — Ты же нагло врешь, змея!

Меня, конечно же, никто не услышал, и я осталась по-прежнему свидетелем, преисполненным праведного негодования, но совершенно безголосым и незримым.

— Не верь ей, Танияр, прошу, — взмолилась я, глядя на моего воина.

Алдар оттолкнул каана и стремительно вернулся к его матери. Он навис над ней, короткое мгновение сверлил взглядом, похоже, стараясь сдержать себя, а после покачал головой:

— Врешь, тварь. Всё врешь. Твой язык — мерзкое жало, но меня ты им не ранишь. Ашити звала меня, она просила вернуться, и теперь я знаю — почему. Ей нужна моя помощь. — Он схватил кааншу за плечи и встряхнул: — Говори, что ты с ней сделала!

— Хватит! — гаркнул Архам, вновь налетев на брата, и опять потерпел неудачу.

Взбешенный алдар уже не церемонился. Он свалил каана с ног, затем опустился за ним на одно колено, взял за волосы и приставил к горлу нож.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула Селек, и вот теперь я видела ее неприкрытый страх. — Отпусти его! Архам! На помощь!

— Что вы сделали с Ашити? — чеканя каждое слово, спросил в который уже раз Танияр.

— За пагчи родного брата, — хрипло ухмыльнулся Архам.

— Она — дар Белого Духа, — ответил алдар. — И будь она хоть трижды пагчи, я бы пошел за ней на край света. В ней моя душа, и если вы хоть что-то сделали с Ашити, не прощу.

— Мы ничего с ней не делали! — воскликнула Селек. — Она уехала и уже не вернулась. Мы не знаем — куда. Отпусти моего сына!

— А говоришь, с Иланом сбежала, — недобро усмехнулся алдар.

— Может и сбежала, — ядовито ответила каанша. — Его нет. Пропал в тот же день, как она уехала.

— Мы ничего с ней не делали, — неожиданно без гонора заговорил Архам.

— Ты, может, и нет, но твоя мать…

— Именем Отца клянусь, что нет на мне вины, — истово мотнула головой Селек. — Я ее в гости пригласила, дары отправила. Ничего дурного не думала и не делала.

— Только меня к Елгану отправила сначала, — усмехнулся Танияр. — Значит, не сознаешься?

— Нет! — испуганно вскрикнула каанша. — Не надо! Он же твой брат!

Я перевела взгляд с нее на моего воина и охнула, на шее Архама появилась кровь.

— Танияр! — вскрикнула я.

Он порывисто вскинул голову на мой голос, но не успел ни позвать, ни сказать что-либо, потому что дверь открылась, и вошел ягир.

— Взять его! — взвизгнула Селек, указав на Танияра. — Он хочет убить каана.

Ягир остался спокоен и равнодушен, кажется, даже не обратив внимания на то, что ему говорила старшая каанша.

— Алдар, — произнес он с почтением, — пришла вещая. Она хочет говорить с тобой.

— Мама, — прошептала я.

Танияр оттолкнул от себя голову брата и поднялся на ноги. Он убрал нож и бросил последний взгляд на женщину:

— Ты стоишь на краю пропасти, Селек. Доведешь, и я толкну тебя, — сказал он и направился к двери.

Я ожидала, что перемещусь следом за Танияром, но осталась стоять на месте. Я видела, как Архам сел, дотронулся до шеи и с кривой усмешкой посмотрел на окровавленные пальцы. Селек кинулась к сыну. Она опустилась рядом на колени, прижала ладони к груди и запричитала:

— Что же это, Архам? Совсем совести у него не осталось. Брата родного под нож. Что дальше будет? Неужели простим? Неужели так оставим?

Каан, поморщившись, поднялся на ноги:

— Хватит, мама. Он только хотел знать, где его пришлая.

— И брата родного резал? Нет в нем совести, сынок, совсем нет, — Селек заступила Архаму дорогу, подалась к нему и заглянула в глаза: — Нельзя прощать, нельзя. Давно говорю тебе, что надо избавиться от него, а ты только отмахиваешься. Брат, брат, какой же он брат, если же в дом пагчи тащит?

— Не похожа его Ашити на пагчи, — ответил каан. — Слишком нежная.

— Пагчи она, сынок, говорю тебе — пагчи. Неужели мы стерпим? Если он врага выбрал, нож к твоему горлу приставил, то разве же брат он тебе? Хватит его жалеть, хватит.

— С ягирами хочешь связаться? Они нас не пожалеют, им Танияр дороже.

— Так сделаем, что ягирам ответить будет нечего. Вон, на Илана свалим, пусть ему мстят. Так обставим, что будут думать, будто они из-за пагчи этой сцепились, да друг дружку поубивали. Зато войско твоим станет, что скажешь, то и сделают. Ты каан, а в своем тагане не хозяин. Пора убирать его с дороги, Архам, пора. Сам слышал, что он сказал.

— Он — мой брат…

— А в дом пагчи привел. Подумай, сын, он уже выбор сделал. Друг твоего врага не может быть тебе другом. Пагчи Вазама убили, теперь Танияр тебе нож к горлу приставил. Завтра он челык себе заберет и дикарку в дом отца приведет. Будут жить на его костях да радоваться. А с тобой что? К отцу отправят? А я? Как же я, сынок? Ты ведь помнишь?

— Помню, — мрачно ответил каан и…

Я вернулась в зимнюю столовую пагчи. Потрясенно оглядевшись, я вновь сжала льдинку, намереваясь вернуться в свое видение, но застыла, слепо глядя перед собой. То, что я успела увидеть, теперь вновь пронеслось в моем сознании, и руку я опустила. Там мама, и я пока не стану мешать их беседе с Танияром. Шаманка просто так бы сама не приехала, если только… если только это не я вынудила ее появиться. Верно! Я просила, и она услышала, а значит, сейчас расскажет алдару всё, что знает. И я мысленно попросила Ашит рассказать и о побеге, и о пагчи, и что я жду его.

Потом убрала «бусину» в сумочку и, присев на край стола, сжала подбородок пальцами. Сейчас я не думала о Танияре, а вот о том, что произошло уже без него, да. Архам… Он отказывался убивать брата. Хоть и не показывал вида в разговоре с ним, но каан тоже всё еще помнит, в ком течет та же кровь, что и в нем. Он идет на поводу матери, но, пусть и вяло, однако сопротивляется ей. Так быть может его далеко неумные повеления, на самом деле, сознательны и продуманы?

Вот, к примеру, приказ идти на илгизитов. Он ведь понимал, что брат откажется, потому что это совершенно провальная затея. Отряд ягиров в чужих горах против воинства отступников. Или же зимний поход на кийрамов. Танияр был сильно ранен только потому, что явился белый саул, и он следовал за ним. Так и попал в ловушку. Но без этого видения, по его же словам, они с ягирами быстро нашли следы охотников и избежали из коварства. То есть алдар не должен был пострадать.

И тогда из этого следует, что каан старался убить разом двух зайцев: делать то, что говорит мать, и не убить брата. Если бы Архам сделал так, как предлагает его коварная родительница, то алдар был бы уже мертв, но он по-прежнему жив. Однако Селек продолжает взращивать в сыне неприязнь, и я стала той отравой, которую каан принимает. И хоть признает, что я не похожа на пагчи, но всё равно слушает ее. Он сопротивлялся ей, однако стоит признать, что вяло. И однажды каанша добьется своего.

А сейчас Танияр напугал змею. Она увидела, что игры подошли к концу, что ненавистный соперник Архама может нанести удар, и теперь постарается его опередить. Только сделать это будет непросто. Алдар больше не желает служить брату. Его поездка к Елгану и мое исчезновение, похоже, стали последней каплей, переполнившей чашу терпения и повиновения.

— Дрянь, просто дрянь, — произнесла я себе под нос, качая головой, и вспыхнула: — Я сбежала с Иланом!

Это же надо было так выкрутить мое исчезновение! А как придумала разыграть гибель Танияра в борьбе за меня?! Даже кузена не пожалела. Он для каанши такой же расходный материал, как и любой житель тагана. Ярость, едва угасшая под потоком размышлений, вновь всколыхнулась, и я с силой ударила кулаком по столу. Ненавижу! Ненавижу тех, кто готов идти по трупам! Бесчестные подлые люди!

И сынок ее тоже хорош. Противиться в душе, но всё равно слушает и идет на поводу. Пусть он и старался угодить матери и не подвергнуть брата настоящей опасности, но все-таки рисковал его жизнью ей в угоду. А напоследок отправил к Елгану за невестой, понимая, что алдар будет вынужден жениться даже против собственной воли, чтобы защитить родной таган. Каан не спросил, чего хочет Танияр, не переговорил с ним прежде, просто отправил с поручением, которое оказалось на поверку сватовством.

Змея и ее прихвостень — вот, кто они! Одна жалит, второй трусливо прячет голову в песок. Не-ет, Архам не защищает брата, он просто заигрывает со своей совестью. Знает, что предал, но старается себя оправдать этими вялыми попытками сопротивления требованиям матери. Ему проще увидеть врага во мне, и не потому что у меня зеленые глаза, а потому, что они того же цвета, что и у пагчи. А это племя просто стало отличным поводом, чтобы оправдать себя и возложить вину на брата за гибель отца. И Селек продолжает играть на этой струне, выводя новые аккорды.

— С-селек, — прошипела я. — Значит, используешь пагчи, чтобы отравлять душу сына. Ну, что ж, разберемся. — И я соскочила со стола: — Сама напросилась.

Всё еще кипя от негодования, я стремительным шагом покинула столовую и направилась искать Сердата, мне было о чем поговорить с главой племени. Вчера я только знакомилась с племенем, отложив свое расследование, однако больше медлить я не собиралась. И словно само проведение вело меня, потому что Сердат сам вышел мне навстречу всего через пару минут.

— Ашетай…

— Сердат, мне нужно поговорить с тобой, — произнесла я с придыханием, сказалось волнение и злость.

— Ашетай, ты бежала? — удивился пагчи.

Выдохнув, я улыбнулась:

— Я искала тебя, Сердат.

— Значит, я тебе очень нужен, — справедливо отметил глава племени и махнул рукой, маня за собой: — Идем.

Мы прошли к поваленному бревну, откуда Сердат бесцеремонно согнал детей, о чем-то важно беседовавших, явно подражая взрослым, когда они собирались в этом месте.

— Кыш, — только и произнес глава пагчи, и малышня, словно стайка воробьев вспорхнула и умчалась прочь.

Я с улыбкой проводила их взглядом. Вроде мелочь, малый эпизод, но я вдруг успокоилась, и на душе стало легче. Теперь я и вправду была готова к беседе.

— О чем ты хотела говорить? — спросил Сердат.

— Об отце Танияра, — ответила я, не став ходить кругами. — Как он умер?

Пагчи ответил удивленным взглядом, и я пояснила:

— Это пагчи убили его?

— Почему ты спрашиваешь? — спросил в ответ Сердат.

— Потому что мне говорили, что в него отправляли стрелу за стрелой, — пояснила я. — Я понимаю, что он вел своих людей, но в него стреляли намеренно. Пять стрел, которые достались ему одному. Не одна стрела, не две, а пять. В Танияра, который должен был возглавить ягиров после смерти отца, так не стреляли. Убили каана, и убили вовремя. Все события того времени ведут к его смерти. Женитьба Архама на Эчиль — дочери Налыка, договоренность отцов и поход к вам, из которого Вазам не вернулся, Архам стал кааном в обход брата, а Танияра обвинили в смерти отца и тем отняли челык.

Сердат погладил короткую бородку, после покачал головой:

— Значит, Таньера обидели? Он не говорил об этом.

— Танияр — сильный человек, он не станет говорить об обидах, — улыбнулась я. — Но он мне дорог, и я не хочу молчать о том, что его сделали виноватым в том, в чем вины алдара не было. И потому я спрашиваю тебя, Сердат, Вазама убили пагчи?

Я затаила дыхание в ожидании. Верны ли мои подозрения, или они не имеют под собой основания, и каан просто стал жертвой войны, на которую пришел, чтобы нападать?

— У нас тогда гостил человек, — заговорил Сердат, — тагайни. Охотники нашли его раненым неподалеку отсюда. Его нога была покусана зверем, и мы принесли тагайни сюда, промыли рану, приютили. Это было перед тем, как пришли другие тагайни. Наш гость встал на нашу сторону, попросил лук и стрелы и пошел на стену. Он и стрелял в отца Таньера. И ушел после того, как тагайни отступили.

— А Танияр? В него он не стрелял?

— Таньера закрыли егиры, — ответил пагчи. — Если тагайни и стрелял в него, то стрелы к Таньеру не долетели.

— Значит, все-таки был чужак, — кивнула я самой себе. — Как он выглядел?

— Обычный тагайни, — Сердат пожал плечами. — Белые волосы, голубые глаза. Как Балчут ростом и годами. Хромал только, так его зверь погрыз.

— Чужак говорил, из какого он тагана?

— Мы не спрашивали.

— А знак был? Какой знак?

— Знака не помню, может и был какой.

Я постучала указательным пальцем по подбородку и задала новый вопрос:

— Как назвался хотя бы? И как объяснил, что попал на ваши земли? Саул или другое животное? Одежда каких цветов?

— Ну и любопытная ты, Ашетай, — покачал головой пагчи. — Имя называл, так я его уже не помню, давно было, а больше я этого тагайни и не видел. И не было с ним никого, ни людей, ни животных. А сказал, что шел домой, да зверь напал. Сказал, что ножом его заколол, а потом шел и уже от нас неподалеку плохо стало. Тут его охотники и нашли.

— А одежда?

— Обычная, в какой тагайни ходят. Да ты у Алема спроси, гость у него в доме жил, может, чего и вспомнит, — предложил мне Сердат и встал с бревна. — Всё, что знал, сказал. Пойду теперь.

Я кивнула и некоторое время смотрела в спину главы племени. Странный какой-то гость. Пришел перед битвой, ушел после нее. О себе почти никакой памяти не оставил, но дело сделал — Вазама убил. Можно списать на стечение обстоятельств, но! Попасть к пагчи несложно, но и нелегко. Меня вчера брать с собой не хотели. Помогли избавиться от преследования и готовы были оставить, и только то, что меня искал Танияр, открыло ворота поселения. И значит, просто путника они бы не пустили, а вот того, кто нуждался в помощи, приютили.

— И ушел после битвы… — прошептала я. — Значит, рана была пустяковой… или идти было недалеко. — Я усмехнулась и покачала головой: — Явился из ниоткуда и ушел в никуда. Просто фантом какой-то без имени и рода. Надо поговорить с Алемом.

Придя к этой мысли, я отправилась искать нужного мне пагчи, но оказалось, что он ушел с охотниками. Можно было поспрашивать оставшихся, но я решила отложить до ужина, когда за столом соберется много людей. Вот тогда и задам свои вопросы. Глядишь, один другого дополнят, и я соберу информации больше, чем вот так — по крошкам. И я набралась терпения.

Впрочем, особо скучать мне не пришлось. Стоило мне оказаться в одиночестве, как тут же нашлись очередные собеседники. Меня затянули в круговорот жизни поселения, и я даже не заметила, как это произошло. Я весь день была при каком-нибудь деле, а вечер и вовсе встречала в компании ребятни. Мне вдруг вспомнилась игра в жмурки, и это новшество захватило не только меня с маленькими друзьями, но даже взрослых.

Пагчи быстро освоились, изменили название и добавили игре демократичности. Во-первых, «Жмурки» превратились в «Охоту», а водящий в охотника, который выслеживал зверье, то есть остальных игроков. А раз это «охота», то похвастаться тонким слухом, ловкостью и сноровкой было делом чести, и потому завязать себе глаза хотели все. Но так как после этого «дичи» совсем не оставалось, я сумела их уговорить, что охотиться нужно по очереди. Это повлекло новую сложность. И всё из-за того же желания поскорей оказаться с повязкой на глазах. Дичь начала сама кидать на охотников, лишь бы их побыстрей поймали и передали повязку.

— В этом нет смысла, — посмотрев на это самопожертвование, сказала я. — Разве же только охотник может быть ловким? Звери хитры, и они должны обмануть охотника, чтобы не стать добычей.

Пагчи подумали и нашли мое замечание справедливым, и игра стала веселей. Впрочем… Оказалось, что люди в этом племени обладают недюжинным актерским талантом. В свои роли они вжились так хорошо, что одного «охотника» даже покусали, когда он настиг свою «добычу».

— С ума сойти можно, — всплеснула я руками. — Это же просто развлечение!

— В любой игре можно учиться, — резонно заметили мне в ответ.

— Но кусать-то зачем?!

В общем, после жаркого, но недолгого спора мы пришли к выводу, что в этой игре можно учиться, не нанося физического ущерба, хватает и остальных навыков. После этого игра продолжилась без остановок до тех пор, пока не начали составлять столы. И в этот момент выяснилось, что пагчи не менее организованы, чем тагайни. Хватило одного окрика Сердата, чтобы люди, забыв забаву, приняли участие в подготовке ужина. Разве что дети продолжили игру, но перейдя в другое место без всяких понуканий.

За столом сидели на прежних местах, потому нужный мне пагчи оказался неподалеку. Я не спешила начать важный для меня разговор, сначала просто насыщалась и слушала обсуждение дневных событий. Впрочем, появились и новые лица. Двое мужчин пришли с дальнего стойбища, чтобы поговорить с главой племени. Так я узнала, что это не единственное поселение племени, точней, это главное и самое большое поселение, но есть еще и кочевники — пастухи.

У племени были большие стада, и их перегоняли с пастбища на пастбище по мере того, как заканчивался корм. И пока стадо находилось в одном месте, там и разбивалось стойбище из нескольких шатров, в которых жили пастухи с семьями. Дети помогали отцам, жены готовили и следили за хозяйством. Но были стойбища и не кочевые, на несколько дворов. Их жители давали приют охотникам своего племени, если они уходили надолго, или же тем, кто наведывался к стадам, чтобы забрать молоко, шерсть или мясо. А еще следили за границами земель пагчи. Вполне себе организованное существование. Но, в общем-то, не об этом.

Я некоторое время слушала чужой разговор, выжидая, когда смогу задать свои вопросы, но меня опередил Сердат.

— Алем, — прервал он беседу, — расскажи Ашетай о своем госте, о чужаке, который пошел с тобой на стену.

— О Сахеле? — уточнил Алем. Сердат кивнул, а я мысленно потерла руки — фантом получил имя, уже недурно. Знать бы еще, как оно звучит не в исполнении пагчи… — А что о нем говорить?

— Да странный он был, — вдруг вмешался Балчут. — Когда его нашли, просил о помощи. Говорил с нами охотно, и когда рану перевязали, благодарил с улыбкой. А потом всё в стороне сидел, ни к кому не подходил, говорил так, что спрашивать не хотелось.

— Грубил? — спросила я.

— Нет… — ответил Балчут, и его перебил Алем:

— Так и есть. Я его нашел, стало быть, к себе и позвал. Так он и со мной почти не разговаривал, в угол сел и сидит. Я к нему с вопросами, а он только «да» и «нет», а то и просто плечом пожимал. Как с таким говорить? Ну, я и отстал.

— Вот об этом я и говорю, — кивнул Балчут. — Он всем так отвечал. Вроде и не гнал от себя, а говорить ни с кем не хотел.

— Тагайни бывают заносчивы, — заметила я.

— Тагайни Нулека не просят нас о помощи, даже если умирают, — ответил Сердат. — Слишком гордые. А мы бы и не стали им помогать, пусть дохнут, врагов меньше. — Пагчи покивали, соглашаясь со своим главой. — А другие тагайни у нас редкость. Бывает, что по нашим землям идут. Если в беду попали, поможем, когда попросят. Бывает, и к себе приводим, но редко. Такие тагайни охотно разговаривают. Поначалу помалкивают, а за столом у каждого рот открывается. К утру уже своими себя чувствуют. Иногда, если кто из наших приглянулся, возвращаются. На нескольких стойбищах у нас живут тагайни — мужчины, а наши женщины им жены. Только дети никогда с белыми волосами не рождаются, а вот с голубыми глазами могут. А есть и женщина-тагайни. Из тагана Нулека. В лесу потерялась, зверь загнал к одному из стойбищ, вот ее наш пагче и спас. Она с ним осталась. Такое и раньше случалось.

— Любовь… — многозначительно произнес Алем.

— А я слышала, что люди из таганов, если и сходятся с кем-то из племен, то детей вам оставляют, — заметила я.

— Бывает и такое. Этим жить среди своих больше по сердцу, а кто-то и приживается. Да и дети, я же говорю, с черными волосами рождаются. Таких к себе не приведешь, заклюют другие тагайни, — ответил Сердат, и я вернула разговор в первоначальное русло:

— А этот чужак, значит, вел себя иначе.

— Да, — кивнул Алем. — Откуда пришел — не сказал. Из тагана и всё. Утром снова один сидел, к нему и не подходил уже никто. А потом тагайни с войной пришли…

— То есть на следующий день после того, как чужак появился? — уточнила я.

— Да, — снова кивнул Алем. — Вот как они пришли, так Сахел и вышел из своего угла. Попросил лук и стрелы, сказал, что за нашу доброту добром отплатит. А потом ушел. Больше мы его и не видели.

Я задумалась. Вроде и логично, даже это молчание. Жители таганов относятся к племенам с предубеждением, потому и мог сторониться. Только вот поначалу проявил дружелюбие, что стало ключом к воротам поселения, а потом куда оно девалось? Первая нестыковка. Что еще? Время нахождение в племени. Появился за день до нападения союзных сил и ушел после этого.

— Он сначала со мной на стену пошел, — продолжил Алем. — Там стяг Нулека был виден, Сахел после этого на другую сторону ушел, уж не знаю, чем ему один враг краше другого показался.

— Со мной он рядом был, — отозвался еще один пагчи. — Выстрелил всего несколько раз. Даже не все стрелы закончились, когда со стены сошел. И сказал так…

— Что сказал? — я впилась в него взглядом.

— Дай вспомнить, — ответил тот. — Вроде как… сделал. Или — готово.

— Что смог, то сделал — вот, что он сказал, — произнес Балчут. — Я тоже с той стороны стоял. Я еще подумал, что он мог и больше сделать, стрелы-то оставались. Только как ягиры вокруг своего кана встали, чужак со стены и ушел. Больше не поднимался.

— Он первым стрелять начал, — снова заговорил тот пагчи, который пытался вспомнить слова неведомого Сахела. — Даже тагайни еще луков не подняли. Только подошли, а он уже выстрелил, потом еще, пока кан не упал, и ягиры круг не сомкнули. Мы тоже постреляли немного, в кого-то попали, но только ранили. Тагайни уже щитами закрылись, а потом и совсем отошли.

— Отошли? — удивилась я. — Они же на войну пришли.

— Отошли, — ответил Сердат. — Нулек один подошел, а как понял, что помощи нет, так погрозил, стрелы его ягиры выпустили, и отошли.

И я вновь задумалась. Уж не это ли ставят в вину Танияру? Что не поквитался за отца. Потому Архам ядом брызжет, что брат «пагчи» привел в поселение, а Селек только подогревает… Как любопытно. Что же там произошло, на самом деле? Войны не вышло. Как только пал Вазам, ягиры встали кругом, закрыв собой и Танияра, как говорил Сердат. Он ведь на тот момент стал кааном, вместо отца. И только в Иртэгене узнали, что кааном уже выбран Архам. Стоп! Рассуждаем по хронологии.

Пагчи находят пришлого тагайни с прокушенной ногой. Он просит помощи, проявляет дружелюбие, и они ведут его к себе. После того, как чужак оказывается в поселении, он становится замкнутым, а на следующий день приходят Налык с Вазамом, и Сахел идет на стену отплатить добром за добро, только где платить, он выбирает сам. Налык ему неинтересен, и тагайни идет на ту сторону, где подходит Вазам со старшим сыном и ягирами. После начинает стрелять по каану, и когда ягиры закрывают обзор, он говорит — сделал, что смог. И уходит со стены, даже не растратив все стрелы. И что из этого следует?.. Что он должен был тогда убить и Танияра, так? Кажется, так. Но ягиры закрыли его собой, и чужак сделал только половину работы, дальше наследник стал недосягаем. Вот он и сделал, что смог. Почему не остался, чтобы выждать удобного момента? И меня осенило.

Танияр еще не принял челык, потому кааном он был номинально, а алдаром вообще не был, пока ягиры его не выбрали. То есть командовать он ими на тот момент не мог, и воины сами приняли решение отойти, чтобы сберечь своего нового правителя. Танияр всё еще оставался каанчи, и от него ничего тогда не зависело. А Налык в одиночку драться не стал.

— Скорей всего так, — прошептала я и добавила громче: — Значит, они хотели убить и Танияра.

— О чем ты говоришь, Ашетай? — спросил Сердат, но смотрели на меня все мои собеседники.

— Этот Сахел приходил за жизнью каана Зеленых земель и его старшего сына, — ответила я. — Ваш гость был подосланным убийцей. — На меня продолжили смотреть, явно ожидая пояснений, и я продолжила: — Судите сами. Вы называете его странным. Но странности начинаются много раньше — с самого его появления. Во-первых, он был без верхового животного, без оружия, что странно, если он, как сказал, шел домой, то был или на охоте, или в другом тагане, раз оказался на ваших землях. То есть пешком и с одним ножом идти не мог. Верно? — пагчи переглянулись, а после согласились со мной. — Во-вторых, его поведение. Разговорчивый и дружелюбный поначалу, потом стал молчалив, держался особняком. Значит, ему надо было попасть к вам, а когда попал, просто дождаться того, ради чего пришел. В-третьих, он пробыл у вас сутки. Появился перед нападением, ушел после. К тому же Сахел в своей доброте еще выбирал, против кого помогать. Затем убил Вазама, не смог убить Танияра и ушел со стены, не дождавшись, когда его помощь будет не нужна со словами — сделал, что смог. То есть сделал работу наполовину. Ну и в окончании, он ушел опять пешим и без оружия. А это значит, что или он из тагана Налыка и идти ему недалеко, или же… — я обвела своих слушателей взглядом: — Его ждали где-то рядом и с верховыми животными и с оружием. Потому я и говорю, что этого Сахела послали убить каана и его наследника.

— Кто послал? — спросил Балчут.

— Селек — первая жена Вазама и мать Архама, младшего брата Танияра, который и стал кааном. Если бы Танияр не вернулся, то его брат получил челык без совета старейшин, который и принял решение в пользу Архама, обвинив старшего каанчи в смерти отца. А если бы у Сахела всё вышло, то и Архам был бы неоспоримым правителем, и алдаром бы стал родственник Селек, но вмешались ягиры. Сначала закрыли собой Танияра, после увели из-под ваших стен, а дома бросили к его ногам ленгены и назвали своим алдаром. Пусть Белый Дух не оставит их своей заботой и благоволением, — закончила я.

— Пусть, — степенно согласились со мной пагчи. — Хорошие люди.

— Надо наказать злую женщину, — сказал Сердат. — Таньер наш друг, мы хотим помочь.

— Вы уже помогли, — улыбнулась я. — Но если бы вы могли еще что-то вспомнить о Сахеле. Как выглядел, в чем одет, может, шрам, родинка. Если бы вы вспомнили, я бы попробовала определить, кто это был на самом деле.

— Так тагайни, как тагайни, — пожал плечами Алем. — Волосы белые, глаза голубые, лицо гладкое, как у всех тагайни. Волосы не выбриты, значит, не егир, и одет по-другому. Обычно одет. Просто.

— Узор на одежде, знак тагана?

— Нет, точно не было, — сказал Балчут. — Ни узора, ни знака. И укус неглубокий, — добавил он, — на ноге. Кривился больше, чем должно было болеть. До поселения вроде и идти не мог, а потом хромал, но ходил и не морщился. Сейчас и хромать не должен.

Над нашей частью стола повисла тишина. Я переводила взгляд с одного собеседника на другого, но они были задумчивы и даже хмуры. Мои слова произвели на них впечатление. Простодушные и открытые для тех, кто готов ответить тем же, пагчи не подозревали, что их можно использовать, чтобы кого-то убить или обидеть. Да и откуда им вообще было знать о чужой интриге, в которую они оказались невольно втянуты? Однако свою роль они отыграли, как и было задумано.

— Есть! — вдруг воскликнул Алем и ударил ладонью по столу. — Есть примета! У него ногтя не было! На правой руке. Какой палец не помню, но точно на правой руке нет одного ногтя. Новый точно не вырастет. Калечный палец.

— Алем, — я прижала ладонь к груди и с чувством закончила: — Благодарю!