Глава 20

И снова ночь приняла жителей Белого мира в ласковые объятья. Шум в поселении давно смолк. Дом Балчута был наполнен тихим сопением, иногда слышался всхрап главы семейства, да негромко подвывал на улице турым. Остальные сторожевые животные помалкивали. Не спали только мужчины, кто охранял сегодня покой соплеменников, да еще, пожалуй, я.

Вертелась с боку на бок, слушала сонную тишину и думала, думала, думала. Столько мыслей полнило мою голову, что для сна в ней просто не осталось места. Я то прокручивала в памяти разговор с пагчи, то вспоминала гадину Селек и ее сына, когда ушел алдар. И в эту минуту я начинала злиться. Кулаки мои сжимались, и с уст срывалась тихая брань, за которую я бы могла покраснеть, но никто не слышал моего шипения, а потому и стыдиться оказалось не перед кем.

А потом перед внутренним взором всплывал горящий взор Танияра, и тогда злость сменялась восхищением. Сегодня я узнала, как выглядит хищник, которого я почувствовала еще наутро после обряда. Тогда я впервые ощутила силу, скрытую под напускным равнодушием. Но это пламя разгоралось не для друзей, оно испепеляло врагов, и только братская любовь еще сдерживала напор. Однако «у всего есть предел». Предел был достигнут, и огнь ярости обрел свободу.

Со мной алдар всегда был иным. Я видела его озорным и шкодливым, ироничным и находчивым, заботливым и внимательным, терпеливым учителем и старательным учеником. И сколько раз я была заворожена его легким смехом или мягкими бархатистыми нотками в голосе. А его взгляд! Когда его взгляд останавливался на мне, силы таяли, подобно снегу по весне. Их не хватало даже на то, чтобы отвести взор, и я глядела в ответ, ощущая, как жар заполняет каждую клеточку моего тела. Кажется, даже переставала дышать. А потом Танияр отворачивался, и жар предвкушения сменялся прохладой разочарования. Сколько раз мне казалось, что магнетизм наших взглядов закончится поцелуем, но алдар не перешагивал эту грань. Он всё еще давал мне время, как и обещал в день моего приезда в Иртэген. А сегодня…

— Моя женщина… как же хорошо, — и счастливая улыбка сама собой появлялась на моих губах.

А следом являлись мысли о дочери Елгана, и радость шла на спад, отравленная спорами подозрений. Уж не потому ли Танияр решил восстановить справедливость, что его загнали в угол этой свадьбой? Каан может иметь три жены, и алдар хочет убить двух зайцев, женившись на двух женщинах разом. Дочь чужого каана, как сказал Берик, будет жить в доме Танияра, ни в чем не нуждаясь, но всего лишь гостьей, а женой по сути буду я?

— Нет, — я отрицательно качала головой.

Если в его доме будет другая женщина, то мне там не останется места. Или мой, или это чужой мужчина. Пусть болит, переживу. Я справлюсь с этой любовью, но не стану жить в гареме, даже если это позволено законом. В конце концов, однажды гостья может превратиться в настоящую жену. Нет, этого не будет. Если алдар уже женат, значит, я просто останусь ему другом…

И я застыла, сраженная всего одним словом, которое произнесла мысленно, потому что даже так оно прозвучало впервые. Несмотря на свое отношение и чувства, которые Танияр будил во мне, я еще ни разу не задумалась над их определением. Воспринимала, как нечто само собой разумеющееся, как данность. Ревновала, любовалась, звала, а ни единого раза не сказала, что…

— Люблю?

Зажмурившись от осознания своего чувства, я вновь открыла глаза и, глядя в темноту, повторила:

— Люблю, — и приняла эту истину окончательно. — Я его люблю.

«Ашити… Отзовись, Ашити…».

Порывисто сев, я завертела головой, пытаясь понять, почудился ли мне призыв или же… Взгляд мой упал на костюм для верховой езды, аккуратно свернутый на лавке, и мне показалось, что я вижу едва уловимое сияние. Покинув спальное место, я поспешила туда, где остался дар Белого Духа. И когда я сунула руку в сумочку, пальцы обожгло холодом.

— Ох, — выдохнула я и на цыпочках побежала к двери, чтобы не разбудить хозяев дома.

Учгей снова дала мне платье дочери, когда я попросила ее об этом перед сном, потому мне не потребовалось одеваться, но даже будь сейчас голой, даже не задумалась бы об этом в данную минуту.

«Ашити, отзовись, прошу тебя».

— Танияр, — почти воскликнула я и сжала «бусину» в ладони…

— Ашити!

Не могу сказать, где я оказалась, потому что вокруг царил мрак, но в этом мраке, озаренный слабым белым сиянием сидел мой воин. Однако стоило мне появиться, он порывисто поднялся на ноги и замер напротив. Наши взгляды, наконец, встретились… И время еще вяло трепыхавшееся рядом застыло, сковав мир тонкой коркой льда. Исчезли всякие звуки, мысли, даже дыхание самой Жизни стихло, и только сердце в груди вдруг взорвалось снопом искр, будто праздничный фейерверк. Его свет озарил темноту и отразился в синих глазах мужчины, стоявшего рядом.

Воздух, еще мгновение назад полнивший грудь, исчез. Я задыхалась и никак не могла вдохнуть. Для того чтобы дышать мне отчаянно не хватало только одного…

— Ашити, — угадала я свое имя по движению губ Танияра.

А затем он шагнул ближе, уничтожив последние крохи расстояния, разделявшие нас, рывком прижал к себе, и накрыл мои губы своими губами. Я охнула, и воздух, наконец, вновь наполнил мои легкие, но лишь затем, чтобы опять покинуть их вместе со сладким стоном. Мои ладони накрыли мужские плечи, пальцы скомкали ткань рубахи, и если бы не сильные руки, державшие меня, наверное, я бы упала, до того головокружительным было ощущение этого единения не тел, но душ…

— Не отпущу, — услышала я жаркий шепот, когда поцелуй прервался. — Теперь не отпущу и не оставлю.

— Танияр, — уткнувшись ему в грудь лбом, всхлипнула я под напором чувств.

Он отстранился, не разомкнув объятий, заглянул мне в глаза, и взор его затеплился нежностью.

— Моя душа, — сказал он тихо, но мое сердце откликнулось волной ответной нежности.

И, поддавшись своему чувству, я обхватила лицо Танияра ладонями, ощутив под ними живое тепло, и произнесла, глядя в глаза:

— Я тебя люблю.

И вновь оказалась прижата к крепкому мужскому телу. Его пальцы зарылись мне в волосы, а я, закрыв глаза, со счастливой улыбкой слушала взволнованный стук его сердца.

— Я иду за тобой, Ашити, — услышала я. — Скоро я буду рядом, и уже никто не посмеет тебя обидеть.

Теперь первой отстранилась я. Алдар ласково улыбнулся, и я ответила тем же, но…

— Ты любишь меня? — спросила я о том, что знала, но хотела услышать так сильно, что затаила дыхание, ожидая ответ.

— Изо всех сил, — сказал Танияр. — С того мгновения, как ты осветила мрак своим пламенем и протянула мне руку.

— Но это ведь было всего лишь видением…

— Нет, — он отрицательно покачал головой, — это была ты. Мне неважно, какого цвета твои волосы и глаза, из тагана ты, племени или другого мира. И будь твое лицо ужасней лика Увтына, я бы всё равно тебя узнал, потому что во мраке видел не человека, а его душу. Она прекрасна, Ашити. И пока мы жили рядом, я каждый день узнавал в тебе ту, кто взял меня за руку и вывел из мрака назад к свету. Это была ты.

Я прижалась к нему, обняла и закрыла глаза, купаясь в своем искрящемся счастье. Невероятно! Невероятно и восхитительно прекрасно, что это происходит со мной. Кем бы ни была раньше, что бы со мной ни происходило, но я была уверена, что подобного никогда не переживала и не чувствовала.

— Наверное, я всегда знал, что однажды ты появишься, — снова заговорил Танияр. — Поэтому ни одна женщина не казалась мне той, кого я хочу видеть рядом с собой до самого конца. Говорил себе, что пора уже выбрать, но тянул и ждал. Теперь знаю, что ждал тебя. Ашити…

Нахмурившись, я совсем отстранилась и увидела недоумение во взоре моего воина.

— Что? — спросил он.

— А твоя жена? Ты ведь уже привез ее…

— Кого? — брови Танияра поползли вверх.

— Дочь Елгана, — ответила я. — Я спрашивала камни, и они ответили, что ты привезешь в таган жену.

Он поднял руку:

— Остановись. — В глазах алдара зажглось любопытство: — Ты спрашивала у камней? И они сказали, что я привезу жену? — я кивнула, и на его губах появилась широкая ухмылка: — Камни не лгут, а значит, я привезу в таган жену. — После приложил ладонь к груди и склонил голову: — Спасибо за добрую весть, Ашити.

Я вспыхнула, возмущенная столь великой разницей между признанием и этой благодарностью, открыла рот, чтобы ответить колкостью, да так и застыла, осознав то, что мне пыталась объяснить Ашит, когда взяла в руки камни. Как задала вопрос, такой ответ и получила. И что же я спросила тогда? «Привезет ли Танияр в таган жену?» — вот, что я спросила, и камни ответили — да.

Усмехнувшись, я покачала головой. Ну надо же… А мама ведь давала мне подсказку, когда я пришла в уныние после вопроса — вернется он один или нет. Камни сказали, что вернется не один. Она тогда дала пояснение, которое стоило не просто услышать, но принять к сведению. Уехал с ягирами и вернется с ягирами. А потом она просто требовала думать, а я не думала. Зато теперь, наконец-то, поняла. Общий вопрос дает такой же общий ответ. И значит…

— Ты не женился на дочери Елгана.

Танияр, с улыбкой наблюдавший за мной всё это время, отрицательно покачал головой.

— Но если ты не женишься, то…

— Он обидится, — хмыкнул алдар.

— Тогда тебе придется жениться.

— Придется, — вздохнул Танияр. — Деваться некуда. Жениться нужно, а я и так слишком долго бегал от свадьбы.

— Но как же…

— Мне не нужна дочь Елгана, не она мой выбор, — уже без шуток сказал мой воин. — Кто Елгану свадьбу обещал, тот пусть и женится, — отмахнулся Танияр. — Я не обещал, и задержался только потому, что думал, как избежать ссоры. А потом ты позвала меня, и я перестал медлить. Уехал в ту же ночь, сказав, что я нужен дома. — Он снова накрыл мою талию ладонью и провел кончиками пальцев второй руки по щеке, убрав прядку. — Я помогу Елгану найти того, кто ему нужен, но это буду не я. Моя душа уже мне не принадлежит, а жить без души невозможно. — Улыбнувшись, я потупилась, а алдар продолжил: — Завтра, когда солнце будет еще высоко, я приду за тобой. Нас разделяет только ночь и немного дороги.

— Значит, мама рассказала тебе, где я, — сказала я, снова посмотрев на него. — Я просила ее.

— Да, она так и сказала, что пришла по твоей просьбе, — ответил Танияр. — Сегодня днем она появилась в Иртэгене и рассказала, что тебя похитили илгизиты, но ты сбежала от них и теперь ждешь меня у пагчи. Я успокоился. В этом племени живут хорошие люди, они тебя не обидят. А еще, — он вдруг рассмеялся, и я отстранилась, испытав непонимание и любопытство. — Ты ведь знаешь свою мать. Я сказал, что иногда слышу тебя, и мне кажется, будто ты рядом. Она ответила… — он с улыбкой покачал головой и произнес: — Слепой слышит, зрячий видит, умный дотронется, а дурак без дела на шее так и будет таскать. Постучала мне по лбу пальцем и ткнула в грудь, потом говорит: «Если не дурак, то и услышишь, и увидишь, и потрогаешь».

Я ответила непонимающим взглядом, и Танияр указал на свою грудь. Переведя взгляд, я увидела небольшую подвеску на шнурке, которую раньше никогда не замечала. Должно быть, алдар прятал ее под одежду. Простенькая оправа, но в ней… Там была «бусина». Такая же, как моя, только не переливалась и не мерцала, да и холода от нее не шло, потому я и не обратила на нее поначалу внимания. Хотя, возможно, дело в том, что сейчас дар Белого Духа отдавал свою силу… магию, или чем он был наполнен, создав для нас нечто отдельной действительности, потому что мы не стояли возле дома Балчута, и не находились там, где был Танияр.

— Это память о маме, — пояснил мой воин. — Всегда был только памятью. Ей этот оберег подарил тот охотник кийрам, велел хранить. Сказал, что в нем дыхание Белого Духа, и что он принесет удачу. Когда я был ребенком, мама отдала его мне, велела никогда не снимать и передала слова кийрама. С тех пор он со мной, но до слов вещей оставался только оберегом. А теперь я знаю, что услышал тебя, потому что со мной был дар матери.

— Белый Дух подарил мне такую же бусину, — ответила я, скользнув кончиком пальца по оправе. Затем подняла на него взгляд: — Танияр, я не поощряла Илана, Селек солгала. Я сказала ему, что он может быть другом, но нам с тобой, а не мне. Мне надо очень многое тебе рассказать об этой женщине. О том, что она успела сделать, и что еще только намеревается. Она хочет убить тебя и выдать убийство за ссору с Иланом. Ее нужно остановить… Танияр!

Его облик вдруг померк, став таким же, каким был, когда я впервые опробовала льдинку. Под пальцами я ощутила холод и отдернула ладони. Но уже через мгновение вновь теплые руки Танияра с силой прижали меня к его телу, вернувшему плотность и жизнь.

— Кажется, время нашего свидания подходит к концу, — сказал мой воин. — Я почти не ощущал тебя. — После задержал взгляд на моем лице и ответил на то, что я успела сказать: — Я не поверил бы Селек, даже если бы весь Иртэген уверял, что она сказала правду. Не поверил бы и кому-то другому. Я достаточно провел времени рядом с тобой, чтобы понять — ты не из тех женщин, кто ищет внимания мужчин. И я помню, что ты говорила перед тем, как мне уехать. Я верю тебе, Ашити, но не женщине, погубившей мою мать.

— И отца, — добавила я. — Она убила его, Танияр.

— Что? — взгляд алдара стал пристальным.

Ответить я не успела, потому что вернулся холод. Я стояла в объятьях призрака и, наверное, сама стала таким же призраком.

— Ашити, — голос его превратился в шелест. — Завтра мы встретимся, Ашити…

— Танияр! — воскликнула я. — Я буду ждать…

И я вернулась в поселение пагчи. Разжав кулак, я посмотрела на льдинку и, усмехнувшись, снова спрятала ее в ладони.

— Благодарю, Отец, — негромко произнесла я в пустоту, а после прикрыла глаза и шепнула: — До завтра.

А потом, зябко обняв себя за плечи, я вернулась в дом. Здесь всё было по-прежнему, семейство Балчута сладко спало и видело свои собственные сны. Я направилась к своему месту, стараясь ни на кого не наступить. Заметив, что с младшего пагчи, спавшего в гамаке, сползло покрывало, я поправила его, улыбнулась, когда он пробормотал что-то невнятное, и опустилась на свое спальное место.

— Приснись мне, — попросила я мужчину, который сейчас, наверное, думал обо мне. — Я буду ждать.

А после легла и умиротворенно вздохнула. Завтра после полудня он въедет в ворота поселения, и уже ничто не сможет разлучить нас, и никто. Мы просто не оставим ни единого шанса ни одному противнику. Нужно просто еще капельку потерпеть и всё будет замечательно. Обязательно, иначе и быть не может. Белый Дух покровительствует нам и направляет, теперь я это точно знаю. Позволил илгизитам забрать меня, чтобы они довезли меня до пагчи, а после вернул свой дар, казалось, утерянный навсегда. Но прежде отправил меня на свидание с Танияром, и это подтолкнуло его к возвращению, чтобы он смог отправиться за мной и забрать тогда, когда я узнала всё, что должна была узнать. Права мама, каждый Его замысел открывается в свое время.

— Ты мудр и велик в своих деяниях… — пробормотала я на грани сна и реальности, а после сознание мое окончательно спуталось, и веки сомкнулись.

Утро началось для меня с тихой возни и шевеления моих волос. Потом послышался звук, похожий на писк, и я распахнула глаза, пискнув сама:

— Мышь!

Вскочив с визгом, я стремительно развернулась и воззрилась на дочерей Балчута и Учгей лет семи и десяти. Они ответили мне испуганным взглядом расширившихся глаз, а затем подскочили и умчались из дома под ругань матери, с которой столкнулись в двери и чуть не сшибли с ног.

— Проснулась, Ашетай, — улыбнулась женщина.

— Доброго утра, — пробормотала я и осторожно потрогала свою голову.

Мыши, разумеется, не было, зато имелось несколько косичек и вплетенные в них нитки с бусинами. Хмыкнув, я покачала головой. Оказывается, девочки делали меня красивой, а я перепугала своих парикмахеров и перепугалась сама. Неблагодарная Ашити, ай-ай. Как бы теперь всё это распутать…

— Ох, что натворили, — покачала головой Учгей, глядя на меня. — Сейчас помогу, сама не расплетешь. — Она зашла мне за спину и поцокала языком: — Как запутали. Невесту из тебя делали, да перестарались.

— Невесту? — я обернулась и с любопытством посмотрела на женщину.

— Ее, — кивнула Учгей и улыбнулась. — Сейчас всё уберу.

— Не надо убирать, — попросила я. — Лучше сделай, как надо. — А затем, ощутив смущение, закончила: — Сегодня Танияр за мной приедет.

— О-ой, — протянула Учгей, прижав ладонь к щеке. В глазах ее зажегся веселый огонек. — Так сделаю, Таньер глаз отвести не сможет, — заверила она меня. — Садись.

Я противиться не стала. Умываться всё равно в таком виде идти невозможно, а одеться всегда успею, и я доверила себя Учгей, несколько пугавшую воодушевлением, горевшим в глазах. Ничего, решила я, если не понравится, попробую сослаться на то, что передумала.

— Терпи, — велела пагчи и принялась за дело.

Я приготовилась, в лучшем случает к болезненному процессу, в худшем — к полному облысению, однако руки Учгей оказались проворными. Она ловко распутывала и упорядочивала тот хаос, что создали ее дочери, и я охала лишь изредка. Сами мастерицы, поначалу с опаской заглядывавшие в дом, теперь устроились рядом с нами. Они уселись на полу, скрестив ноги, и следили за тем, что делает их мать. И, окончательно осмелев, старшая спросила:

— Ашетай, как ты нас назвала?

— Как? — удивилась я.

— Ты крикнула какое-то слово, — уточнила младшая. — Мы не поняли. Оно обидное?

— А… — поняла я и рассмеялась — Мышь. Нет, оно не обидное, это зверек… Там, где я жила раньше, водились в домах маленькие грызуны — мыши. Я испугалась, что мышь залезла мне в волосы.

— Никогда не слышала о таком звере, — сказала Учгей. — Где такие водятся?

— Далеко, — улыбнулась я. — Здесь таких нет. — Подняв руку, я показал пальцами размер мыши: — Вот такой зверек и еще хвост. Длинный.

— Такой маленький? — округлила глаза старшая девочка. — А ты кричала, будто в волосах у тебя целый рырх. Ну и трусиха ты, Ашетай.

— А ну тихо, — сурово велела Учгей и добавила: — Ашетай, ты и вправду трусиха.

— Вы просто их не видели, — проворчала я. — Настоящие чудовища.

— А как они рычат? — спросила младшая девочка.

— Очень страшно, — важно ответила я и тоненько пискнула: — Пи-и. Вот как.

Пагчи развеселились. Я еще некоторое время хранила на лице непроницаемое выражение, но не выдержала и рассмеялась вместе с ними над моим испугом и жутким хищником под странным названием для этого мира — мышь.

— А кого мышь боится? — спросила старшая девочка.

— Кошку, — ответила я. — И лису, если живет в поле. И хищных птиц.

И пока Учгей занималась моей головой, я рассказывала девочкам о кошках, лисах, потом о собаках и о лошадях. Они слушали меня, открыв рты, будто сказку, и мне вдруг захотелось показать им тех, о ком я говорила. Потому, когда мне было объявлено о том, что всё готово, я, пообещав нарисовать животных, поспешила привести себя в порядок и одеться, чтобы поскорей приступить к выполнению обещания. Даже не сразу потрогала волосы, чтобы понять, что заплела мне Учгей.

Опомнилась, когда склонилась над тазом, чтобы умыть лицо. Вперед свесились нитки с бусинами, и я посмотрела на свое отражение в воде. Затем распрямилась, осторожно потрогала руками и улыбнулась. Прическа была проста и затейлива одновременно. Несколько мелких косичек на затылке сплетались в одну, лежавшую на оставшихся нетронутых волосах. Косички были перевиты нитями с бусинами, такие же нити спускались по вискам и сзади по волосам. Мне понравилось.

— Учгей, что означает это плетение? — спросила я, вернувшись в дом.

— Достаток, счастье, любовь мужа, забота, — перечисляла она, дотрагиваясь до мелких косиц, — всё это должно быть с женщиной, — закончила она, взяв в ладонь толстую косу. — Но ты не идешь замуж, с тобой пока твоя свобода, потому я оставила часть волос свободными.

— Спасибо, — улыбнулась я ей. — Мне нравится.

— Да не оскудеет ваш стол, да не обойдет Тарпык ваши земли любовью, — улыбнулась в ответ Учгей. — И дитя крепкого, как объятья мужа, и ночей жарких, как огонь в очаге.

— Ох, — смутилась я окончательно и покраснела… от удовольствия. — Он еще не просил меня… так… намеками…

— Коль снег утоптал, разыскивая, стало быть, позовет, — уверенно ответила пагчи, и я опять потупилась:

— Ох…

А чуть позже я в окружении малышни и, конечно же, взрослых рисовала на чистом от травы куске земли животных, о которых рассказывала. Моей рукой водила память, и из-под обломанной палки выходили, наверное, лучшие в моей жизни рисунки. Первой, разумеется, самый жуткий зверь моего мира — мышь. Дочки Учгей не преминули рассказать о моей утреннем испуге, и теперь веселились все собравшиеся пагчи. Впрочем, стоит признать, смеялись без злобы и издевательства. Но в какой-то момент я начала улыбаться уже натянуто, уж слишком много было шуток.

Однако стоило перейти к следующим зверям и рассказу о них, как мышь была забыта, как и мой испуг, и дальше осталось только любопытство. На этот экскурс в животный мир моего родного мира ушла почти вся первая половина дня. Пагчи с интересом слушали меня, задавали вопросы, порой ставившие в тупик:

— Если лань станет бить волка копытом в голову, что будет? Лань устанет, или волк сдохнет?

— Э-э… — протянула я. — Думаю, волк сдохнет быстрее.

— А вот если саул будет бить в лоб мгиза, то устанет саул, — важно пояснил дед-пагчи.

— А если саул будет бить рырха? — заинтересовалась я.

— Саул умный, он от рырха убежит, — ответит дед.

— Вот и лань убежит от волка, — улыбнулась я, на том дискуссию о копытах и лбах закончили.

На лошадях я задержалась особо. И рисовала более тщательно, и рассказывала с неожиданным упоением, в какой-то момент поймав себя на мысли, что лошадей я люблю более остальных животных.

— Ашетай, а у тебя была лошадь? — спросили меня, когда я замолчала и залюбовалась нарисованным скакуном.

— Была, — ответила я и вдруг нахмурилась, потерла лоб и менее уверенно произнесла: — Был… конь… жеребец… Ам… Аметист, — почти шепотом закончила я.

— Что говоришь?

— Аметист? — спросила я себя и пробормотала совсем уж непонятное: — Аферист он, ваша милость, как есть — аферист. Боги, — гулко сглотнула я и сжала пальцами виски.

— Что такое, Ашетай? — ко мне подступил Алем, сегодня оставшийся в поселении.

— А? — я подняла на него рассеянный взгляд и выдавила улыбку: — Голова разболелась.

— Сейчас пройдет, — донесся из-за спины чей-то голос.

Прикрыв глаза, я некоторое время постояла в воцарившейся тишине. Значит, у меня был конь, которого звали Аметист, но, похоже, было у него еще одно прозвище — Аферист. И перед внутренним взором встал гнедой жеребец. Однако сколько бы я ни терзала себя попытками вспомнить больше про коня, про его проделки, раз уж его называли аферистом, и про того, кому была сказана эта фраза: Аферист он, ваша милость, как есть — аферист», — дальше этого отрывка не продвинулась. Только боль в висках усилилась настолько, что на глаза выступили слезы. Стало быть, время еще не пришло. И я перестала себя терзать.

— Держи, Ашетай, сейчас пройдет.

Обернувшись, я увидела женщину в зрелых летах, она протягивала мне стакан с настоем. Выдавив улыбку, я приняла снадобье и выпила почти залпом, после прислушалась к послевкусию — оно было мне хорошо знакомо. Мама заваривала ту же траву от головной боли.

— Трава тыбен, — уже с искренней улыбкой сказала я, легко вспомнив название. Боль быстро отступала.

— Тэбин, — кивнула женщина. — Откуда знаешь? Ее не каждый знает, женщины другой отвар делают.

— Я же дочь шаманки, — ответила я. — Мама учила.

В это мгновение я представила, как Ашит одобрительно кивает, слыша мои мысли, и на душе стало тепло и спокойно.

— Шаманам много трав известно, и настои такие делают, о каких я не знаю. Тебя мать и этому учила? — в глазах женщины зажегся алчный огонек.

В этой жадности не было корысти, только жажда знаний, которых у знахарки не имелось. Такая жадность была мне приятна, потому что напоминала меня саму, и потому я не испытала неприязни. Впрочем, и порадовать женщину мне было особо нечем.

— Многому мама не успела научить, но кое-что знаю, — ответила я. — О травах. Какая от чего поможет.

— Расскажешь? — она подалась ко мне.

На миг задумавшись, я пришла к выводу, что травы к тайным знаниям не относятся, да и не посвящала меня шаманка в то, что меня не касалось. Однако меня заинтересовало кое-что.

— У вас нет шамана? — спросила я с любопытством.

— Шаманы из тагайни и живут на священных землях, а к ним только через таган пройти можно. Тагайни нас не пустят, — ответила знахарка. — Сами справляемся. Знания от одного поколения к другому переходят.

— Но у вас живут тагайни, которые могут позвать шамана, — заметила я.

— До шамана далеко, — ответили мне с ноткой заносчивости, и я поняла, что они просто не верят, что кто-то из служителей Белого Духа им откликнется.

Я снова вспомнила мою названную мать и не согласилась с пагчи. Ашит никогда не говорила о других детях Белого Духа с предубеждением, как жители таганов. Рассказывая о мире, она уделила каждому народу равное время, никого не выделив и не принизив. Оно и понятно, она исповедовала заповеди Отца, а в них нет ни слова о том, что в племенах живут люди другого сорта. Да, их история несколько отличалась от тагайни, но не настолько, чтобы назвать их низшим классом. Я бы даже сказала, что об этих своих детях Он позаботился особо.

К примеру, назначил каждому племени своего покровителя — младших духов и своих племянников, потому как матерью их, как всего сущего, была Илсым. Так вот Дурпак был заботливым и добрым духом, он оберегал растения, заботился о них и защищал. За костер, оставленный в лесу, мог покарать неурожаем и голыми пастбищами, если, конечно, разгорелся пожар, и лес был уничтожен. Потому люди боялись гнева Дурпака и взывали к его милости, обязательно с началом лета выставляя на пороге домов миску с сырой землей и миску с водой, чтобы он мог позаботиться о своих подопечных. И у него были зеленые, как трава, глаза, и волосы черные, как напитанная соками земля.

Оттого было странно видеть предубеждение жителей таганов, потому что Дурпаку они свои дары оставляли исправно, и о милости просили тоже. Берегли леса, перегоняли стада с пастбища на пастбище, оставляя часть луга нетронутой, чтобы потом отправить на нее стадо, пока первая половина обрастает. И вдруг такая нелюбовь к пагчи. Хотя…

В Зеленых землях их могли не любить из-за смерти Вазама, все-таки таган Танияра граничил с другим племенем. Ну и еще эта святая вера, что они — любимые дети Белого Духа, к тому же развитие пагчи отставало от тагайни, потому их считали дикарями. В общем-то, такое положение было поправимо, и я тому доказательство. Считая меня пагчи, люди все-таки начали разговаривать со мной, звали в гости, улыбались. Многие стали дружелюбней, а значит, не всё потеряно. Да и Танияр относится к пагчи, как к равным, а он уже авторитет.

А вот с Налыком было всё не так просто. Здесь были замешаны территориальные претензии, которые решались вооруженными конфликтами, а их следствием являлась месть обеих сторон. И если в Зеленых землях только гоняли кийрамов от своих границ, то Налык нападал, однако ни разу не довел свою войну до конца, хотя воинов у него должно быть больше, чем в племени. Наверное, и более обученные, чем пагчи. Почему? Да скорей всего, как раз из страха перед Дурпаком. Тот же закон, что и с пастбищем — не вытоптать полностью. Должно быть, именно это отравляло его лютой ненавистью к дружелюбному племени. Есть силы уничтожить противника, но чревато, вот и остается только плеваться ядом, да делать мелкие вылазки и иногда сходиться в открытом поединке.

Может, потому и позвал Вазама? Если бы каана не убили, не удивлюсь, что Налык мог бы стать только вспомогательной силой, хоть и придумал этот поход, а то и вовсе просто устроил бы демонстрацию силы, пока Зеленые земли навлекали на себя гнев Дурпака, уничтожая его подопечных. Так бы и ненавистное племя извел, и сам чистым остался. Уж не потому ли Танияр во втором походе сказал, что его ягиры пойдут за ягирами Налыка, и тот первым должен будет вступить в бой? Понял коварство «союзника» и не позволил втянуть свой таган в неприятности. Налык ведь так и не пошел тогда воевать, передумал. Да, скорей всего, так.

Тогда становится понятна и ненависть к полукровкам — предательству, облаченному в плоть. Дети от союза пагчи и тагайни уже вроде и не являются подопечными Дурпака, а потому за них он особо мстить не станет. Вот Налык и отыгрывается на тех, в ком объединена кровь двух народов. Да, прав был Берик, соваться к такому без поддержки и защиты не стоит. Он и слушать не станет, опьяненный возможностью забрать жизнь еще одной полукровки. Плевать ему будет на цвет моих волос, и на то, что у Дурпака глаза зеленые. Назовет пагчи и убьет. Слишком глубоко в нем сидит жажда мести за жену и ненависть, переданная прошлыми поколениями и страхом перед духом лесов.

— Ашетай, — вырвал меня из задумчивости голос знахарки, — расскажешь про травы?

— Расскажу, — кивнула я. — Что знаю. И покажу. А к шаманам обращаться не бойтесь. Тому, кому нужна помощь, дорога к шаману короткой становится. И шаману к вам тоже дойти быстро. Они не посмотрят, кто какого рода племени. Все мы дети нашего Отца, всех Он слышит. И шаман тоже слышит. Попробуйте хоть раз и увидите сами.

Про путь шамана я узнала от матери еще зимой, когда Танияр спал, выпив очередное сонное снадобье. Я тогда сказала:

— Хорошо, что его ранили поблизости, иначе бы не донесли живым.

— У тебя ноги устанут раньше, чем ты до той близости дойдешь, — усмехнулась тогда Ашит.

— Но как же тогда? — удивилась я. — Или рохи так быстро бегают?

— Рохи по любому снегу пройдут, в метели не замерзнут и не потеряются, всегда домой приведу, но дойти до меня быстро не смогут. То Тропа шамана, дочка. Что для меня все дороги коротки, что ко мне. Если дело важное, конечно. А если терпится, то будут идти столько, сколько всем отмерено. Отец видит, у кого нужда настоящая.

Так что я знала, о чем говорила, а дальше уже пагчи сами будут решать, верить или нет. Слово было сказано и услышано. Подумав последнюю мысль, я усмехнулась, неожиданно узнав манеру разговора Ашит. Что-то от нее я все-таки переняла…

— Идем, Ашетай, — потянула меня знахарка.

— Ашетай, еще нарисуй! — воскликнули дети.

— И то верно, — кивнули взрослые, — слушать интересно, расскажи и нарисуй.

— Теми травами я вас лечить буду, — потрясла пальцем знахарка, и Сердат принял решение:

— Верно, Айюн, идите.

Взяв меня за руку, знахарка направилась к своему дому. А пока я шла за ней, мне думалось, что нет ничего удивительного в том, что в племенах так мало людей, если сравнивать с таганами. У них идет постоянная борьба за выживание. Зверье, болезни, неудачные роды, вражда с таганами. Шамана, который мог бы помочь в тяжелых случаях, они не зовут. Собственных знаний мало. Может, и было больше, да со временем растеряли мудрость предков. Так что я теперь была уверена в том, что должна поделиться тем небольшим количеством знаний, которыми обладала.

В доме Айюн пахло сушеными травами, и этот запах вызвал улыбку и невольную грусть, напомнив мне дом названной матери. И я решила, что надо чаще ее навещать, и в гости звать тоже. А еще отдам ей Малыша, чтобы могла проехать верхом. Забираться на него невысоко, вдобавок йенах не скачет, а бегает, что тоже будет ей удобно. Да и Урушу будет друг, с которым можно порезвиться и поласкаться, потому что Ашит вряд ли станет наглаживать маленького бегуна. А что йенах, что турым ласку любят.

— Вот, — указала Айюн на пучки трав, — гляди. Узнаешь их?

Мне устроили маленький экзамен. Признаться, сомневалась, что выдержу его, однако уроки шаманки не прошли даром, и травы я узнала, какие по запаху, какие по внешнему виду. И рецепты настоев тоже вспомнила. Знахарка довольно покивала. Разговор вышел занимательным. Если быть откровенной, не ожидала, что меня займет эта тема. Возможно, дело было в том, что Айюн искренно любила свое дело, потому что говорила она с явным вдохновением и вопросы задавала толковые, на которые у меня не всегда были ответы. Все-таки знахарство и вообще медицина меня не влекли, хоть я и готова была признать, что эти знание вовсе не лишние. Как помочь облегчить страдания, а то и вовсе избавить человека от боли — эти знания были крайне полезны.

А потом пришла дочь знахарки — еще совсем молоденькая девушка с задорным блеском в глазах цвета нежной весенней зелени. Она взяла корзинку и сообщила, что отправляется с подругами в лес.

— Корень летника не забудь, — велела ей мать вдогонку.

Девушка, обернувшись, кивнула и поспешила к подругам.

— Может и нам пройтись по лесу? — глядя ей вслед, предложила я.

Айюн пожала плечами:

— Чего бы и не пройтись. Гелчек обязательно заиграется и забудет что-нибудь, знаю я ее. Сами насобираем, что Тарпык пожалует, — сказала она.

— Только далеко не пойдем, — предупредила я. — Скоро Танияр приедет.

Знахарка улыбнулась и пообещала:

— Рядышком походим. Не пропустишь своего Таньера.

Лес встретил нас приветливом шорохом. Переговаривались деревья, шептала под ногами трава, пока еще доносились отзвуки человеческих голосов, мелодия жизни наполняла воздух, и от этого на душе было светло и радостно. А еще грело предвкушение долгожданной встречи. Хотелось раскинуть руки и закружиться, вторя заливистому девичьему смеху, доносившемуся из-за деревьев. Но ему вторил смех юноши, и Айюн ворчала себе под нос о пустых молодых головах и о том, что она теперь слышит, с какой «подружкой» ушла ее Гелчек. Я только прятала улыбку и грезила о том, что вскоре тоже смогу смеяться рядом с дорогим мне мужчиной. А еще буду смотреть на него столько, сколько хватит моих сил и его терпения, чтобы вдосталь насладиться чертами лица, по которому я безумно соскучилась.

— Ашетай, ты зачем заманила меня в лес? — наконец, возмутилась знахарка. — Ты же только на небо и смотришь, а там трава не растет. Но если знаешь, как заварить снадобье из облаков, то расскажи мне, я тоже знать буду.

— На облаках можно только летать, а варить их — кощунство, — пошутила я и, наконец, посмотрела себе под ноги.

Потратив некоторое время, я заметила местный папоротник. Присев на корточки, я раздвинула широкие листья и пригляделась к тому, что до этого было скрыто от взора. А затем указала знахарке на мелкие цветы, больше похожие на ягоды брусники, только рассыпанные во мху.

— Айюн, гляди, — она присела рядом. Некоторое время рассматривала цветы, а после перевела на меня вопросительный взгляд.

— Осторожно срежь весь пласт, — сказала я, вспоминая уроки Ашит. — Дома промоешь, чтобы не осталось земли, и зальешь горячей водой. Закрой крышкой и поставь в темное место на пять дней. А когда минует пятый день, перельешь настой в новую посуду и поставишь в холодное место.

— Для чего это? — спросила женщина, достав из своей корзины нож.

— Если на промытую рану наложишь смоченную в настое тряпицу и перевяжешь, то рана затянется быстрей в два раза, и боли будет меньше, — пояснила я. — Менять надо раз в день. Это цветы…

— Тынчкен, — прервала меня Айюн. — Название знаю, а про настой не слышала, — и прижала ладонь к груди: — Пусть духи не оставят тебя своей милостью. Поищу побольше, раны у нас бывают часто.

Улыбнувшись, я отошла от знахарки. Если бы не Танияр, я бы, может, сейчас не вспомнила о цветах таанчхана, или «капель крови», как называла их Ашит. Именно этот настой моя мать использовала, перевязывая раны алдара, и я была свидетелем, как быстро они затянулись. Впрочем, шаманка использовала не только это средство, но таанчхан сыграл не малую роль в обезболивании ран и выздоровлении моего воина. Так что, признаться, я даже испытала за себя некоторую гордость. Впрочем, тут же над собой посмеялась и отправилась искать дальше что-то не менее полезное.

Следующее, что мне пришло на ум — это растение с забавным названием дурпактын. Почему название было забавным, да потому что переводилось, как усы Дурпака. Это были длинные, тонкие и прочные, как жилы стебли, тянувшиеся по земле. Они обвивали другие растения, поднимались по деревьям, по кустам и имели на конце одно белое соцветие. Для медицинских целей использовались и стебель, и соцветие.

Из цветов можно было сделать отвар, мазь, порошок — и всё это было обезболивающим средством при разных видах боли. А вот стебли, похожие на нити, использовались для зашивания ран. По мере того, как они отдавали свои целебные качества, начинали сохнуть, а после совсем рассыпались. Хранить их в свежем виде была целая наука, и эти знания нужно было еще освежить, как и саму процедуру стягивания краев раны, но я все-таки решила поискать «усы Дурпака», хотя бы ради соцветий.

Наконец, заметив стебель, я последовала за ним, чтобы увидеть, распустились ли цветы, потому что от бутонов прока не было. И пока Айюн где-то у меня за спиной ползала от папоротника к папоротнику, под которыми прятались «капли крови», я продолжала свои исследования.

— А вот и цветочки, — довольно констатировала я и уже протянула руку, чтобы сорвать, когда услышала отзвуки мужских голосов. — Танияр, — охнула я и поспешила навстречу моему воину.

Я старалась сдержать волнение, и поначалу мне это удавалось. Но голоса становились всё отчетливей, а затем я услышала мяуканье саула, и сердце сорвалось с привязи. Кровь ускорила свой бег, бросилась в голову, и я уже почти ничего не слышала за набатом в ушах. Дыхание мое участилось, и пришлось замереть, чтобы взять себя в руки, иначе я рисковала начать заикаться. А выглядеть глупо перед долгожданным и дорогим мне мужчиной вовсе не хотелось. Однако устоять не вышло, и вскоре я уже не шла, я бежала навстречу.

— Танияр! — закричала я и все-таки задохнулась.

Остановившись, я схватилась за грудь и вдохнула полной грудью. Кровь всё еще бушевала, и за буханьем в ушах я перестала слышать окружающие звуки. А потом… потом ко мне выскочил…

— Ветер, — охнула я, глядя на саула без всадника.

Он вылетел из-за деревьев, ноздри его затрепетали, и скакун подбежал ко мне. После опустился на колени, и я обняла его голову.

— Ветер… Ветер… — всё еще задыхаясь говорила я, ощупывая его. — Ты… Это и вправду ты. Живой! — вскрик вышел истеричным, и я уткнулась в макушку саула лбом и всхлипнула не в силах справиться с эмоциями.

Мой Ветер жив! Саул мяукал, то ли жалуясь на мое отсутствие, то ли радуясь встрече. Я упала на колени перед ним, обхватила ладонями морду и, откинув голову, рассмеялась.

— Ш-ш, — зашипел Ветер и клацнул зубами. А после снова замяукал, и я опять обняла его за шею.

Значит, все-таки жаловался. И я вновь рассмеялась, радуясь этому саульему негодованию. Ветер уткнулся головой мне в грудь и затих, кажется, высказав всё, что накипело в его верной и чистой душе.

— Мой дорогой мальчик, — прошептала я, продолжая его гладить.

Мой взор устремился в ту сторону, откуда прибежал Ветер, и я увидела их. Танияр и ягиры остановились неподалеку от нас с саулом, дав время на встречу. Я понимала, что они не хотят вмешиваться, потому что саул переживал, как и в день нашего знакомства. Ветер должен был ощутить прежнюю уверенность. И потому алдар не спешил ко мне, он остался в седле, но его пристальный взгляд и улыбка сказали больше, чем тысяча объятий. И я глядела на него. Глядела и не могла отвести взора. Я не видела тех, кто приехал с ним, никого не видела, только моего воина.

А потом я поднялась на ноги, но Ветер остался стоять на коленях, он приглашал меня сесть на него. Я не стала мучить моего скакуна промедлением и забралась в седло, и саул распрямился. Только после этого алдар направил своего Тэйле в мою сторону, а за ним зашагали саулы ягиров. Скользнув по ним взглядом, я увидела Юглуса, на чьих губах играла легкая улыбка. Они все, кто приехал за мной, смотрели приветливо, а кто-то улыбался, как и мой телохранитель. А затем…

— Берик, — прошептала я, неверяще глядя на того, кого, хоть и надеялась, но не чаяла увидеть.

Еще немного бледный, но живой он восседал на своем Элы, умудрившемся и сейчас что-то жевать с неизменной меланхолией, ясно читавшейся на морде. Ягир приложил ладонь к груди и склонил голову с едва приметной улыбкой.

— Ох, мама, ты успела, — вновь прошептала я и не сдержалась. Закрыла лицо ладонями и расплакалась.

— Что же ты плачешь, Ашити? — мягко, но с ноткой добродушной иронии спросил Танияр.

Мотнув головой, так прося дать мне время справиться с эмоциями, я откинула голову и шумно выдохнула. Моего лица коснулся ветер, высушил слезы своим дыханием, и я, наконец, улыбнулась ясному небу и белоснежным облакам, солнцу и тому, кто сейчас, должно быть, смотрел на нас.

— Отец, — произнесла я, — благодарю.

Затем, наконец, посмотрела на Танияра. Он протянул руку, я вложила в его ладонь свою, ощутила ласковое пожатие и потупилась, пряча от всех свое счастье. А спустя минуту саулы зашагали в сторону поселения пагчи. Нужно было поблагодарить их за помощь и гостеприимство, а еще нас ждал важный разговор, который я не желала откладывать.