Глава 10

Падение сквозь портал было похоже на падение сквозь сон. Я не чувствовала ни времени, ни пространства — только руку Фредрика, сжимающую мою, и его голос, который прорывался сквозь шум и свет:

— Держитесь! Не отпускайте!

Я не отпускала. Даже когда мир вокруг нас сложился гармошкой, как в тот первый раз, когда я упала в его кабинет с шаурмой в руке. Даже когда тьма сгустилась настолько, что я перестала видеть его лицо. Я сжимала его пальцы и чувствовала, как он сжимает мои, и это было единственным, что удерживало меня в реальности.

А потом — тишина.

Я открыла глаза. Мы лежали на чём-то мягком, пахнущем прелыми листьями и влажной землёй. Надо мной было небо — серое, низкое, с тяжёлыми облаками, которые медленно плыли куда-то на запад. Вокруг нас стояли деревья — огромные, с ветвями, которые тянулись к небу, как руки, просящие милостыню. Листья на них были жёлтыми, красными, золотыми — и они падали, бесконечно падали, кружась в медленном, гипнотическом танце.

— Где мы? — прошептала я.

— Не знаю, — ответил Фредрик. Голос его был хриплым, слабым. Я повернула голову и увидела, что он лежит рядом, закрыв глаза, и лицо его бледнее обычного. — Портал был диким. Мы могли попасть куда угодно.

— Диким? — я приподнялась на локтях и тут же замерла, увидев его руку. Она была в крови. Мундир на правом боку был порван, и сквозь ткань проступало тёмное, липкое пятно.

— Фредрик! — я подползла к нему, пытаясь понять, насколько серьёзна рана. — Вы ранены!

— Пустяки, — он поморщился, пытаясь сесть. — Закрывал вас от обломков. Один попал в бок.

— И вы называете это пустяками?! — я была в ужасе. Крови было много, слишком много. — Лежите! Не двигайтесь!

— Кэт, — он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было боли. Только какая-то странная, непривычная мягкость. — Я в порядке. Правда. Это просто царапина.

— Царапина не может так кровоточить! — я разорвала подол своей рубашки, пытаясь сделать импровизированную повязку. — Где здесь ближайший город? Нам нужна помощь!

— Здесь нет городов, — он закрыл глаза, и я увидела, как тяжело ему дышать. — Я чувствую магический фон. Он почти нулевой. Мы в мире, где магия едва теплится. Это… это мир-библиотека.

— Мир-библиотека?

— Один из старых миров, — пояснил он, морщась от боли, когда я прижимала ткань к его ране. — Здесь хранятся знания. Древние, забытые. Маги приходят сюда, чтобы изучать свитки, но… магии здесь почти нет. Только та, что приносят с собой.

— И как нам вернуться?

— Никак, — он вздохнул. — Пока магический фон не восстановится, порталы не откроются. А это может занять дни. Или недели.

Я смотрела на него, на его бледное лицо, на кровь, которая всё ещё сочилась сквозь повязку, и чувствовала, как паника поднимается в груди.

— Не паникуйте, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Мы справимся. Здесь должны быть смотрители. Хранители библиотек. Они помогут.

— Откуда вы знаете?

— Я был здесь, — он открыл глаза и посмотрел на меня. — Давно. С командой. Мы привозили свитки для изучения.

С командой. Я не стала спрашивать, с кем именно. С Эрной, Торгримом и Финном. С теми, кого он потерял.

— Нам нужно найти смотрителя, — сказала я, поднимаясь. — Я пойду поищу. А вы оставайтесь здесь.

— Нет, — он попытался встать, но я удержала его за плечи.

— Вы ранены! Вы не можете идти!

— Я не могу оставить вас одну, — ответил он. В его голосе была та же твёрдость, что и в кабинете, когда он отдавал приказы. Но сейчас это был не приказ. Это была просьба. — Кэт, этот мир не такой безобидный, как кажется. Здесь есть то, что охотится на одиноких путников.

— Что?

— Не важно, — он снова попытался встать. — Я иду с вами.

Я хотела спорить, но увидела его глаза. В них была решимость, но не та, холодная, которую я привыкла видеть. А другая — упрямая, почти мальчишеская. И я поняла: спорить бесполезно.

— Хорошо, — сказала я, подставляя плечо. — Но если вы упадёте, я вас не потащу. Брошу здесь и пойду одна.

— Не бросите, — он усмехнулся, опираясь на меня. — Вы слишком добрая.

— Я социолог, — ответила я, поддерживая его. — Мы умеем быть жестокими, когда нужно.

Он хотел ответить, но в этот момент из-за деревьев показалась тропинка. Узкая, вымощенная старым камнем, она вела куда-то вглубь леса. А в конце тропинки, между стволами огромных дубов, я увидела дымок.

— Там кто-то есть, — сказала я. — Идёмте.

---

Домик смотрителя оказался маленьким, сложенным из тёмного камня, с черепичной крышей, покрытой мхом и жёлтыми листьями. Из трубы шёл дым, и в маленьких окошках горел свет — тёплый, золотистый, обещающий уют и безопасность.

Я постучала в дверь. Никто не ответил. Я постучала снова — громче, настойчивее.

— Нет никого, — сказал Фредрик, который опирался на меня всё тяжелее. — Смотрители редко бывают на месте. Они путешествуют между библиотеками.

— Тогда что нам делать?

— Войти, — ответил он. — Двери в этих домах всегда открыты для тех, кто нуждается в помощи. Это закон.

Я толкнула дверь, и она открылась. Внутри было тепло, пахло травами и старой бумагой. В камине горел огонь, на столе стояла кружка с недопитым чаем, а на кровати — аккуратно сложенное одеяло. Создавалось впечатление, что хозяин только что вышел и вот-вот вернётся.

— Осторожно, — сказал Фредрик, когда я помогла ему дойти до кровати. — Не трогайте ничего. Смотрители не любят, когда посторонние роются в их вещах.

— Я только помогу вам лечь, — ответила я, усаживая его на край кровати. — Раздевайтесь.

— Что? — он поднял на меня глаза.

— Раздевайтесь, — повторила я, уже открывая шкаф в поисках чистых тряпок. — Нужно обработать рану. Или вы хотите, чтобы она воспалилась?

— Я могу сам, — сказал он, но попытка расстегнуть мундир вызвала у него только болезненную гримасу.

— Конечно, можете, — я подошла к нему и начала расстёгивать пуговицы сама. — Вы всё можете. Вы же начальник.

— Сейчас я не начальник, — тихо сказал он, глядя на мои руки. — Здесь нет начальников и подчинённых. Есть только мы.

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. В тёплом свете камина его лицо не было бледным — оно было почти золотым, как листья за окном. И в глазах его не было льда. Там была усталость, боль, но ещё что-то — что-то, что заставляло моё сердце биться чаще.

— Только мы, — повторила я, снимая с него мундир.

Рана оказалась глубже, чем я думала. Острый край обломка портала прорезал ткань и кожу, оставив длинную, неровную царапину на правом боку. Кровь уже начала сворачиваться, но края раны были красными, воспалёнными.

— Нужно промыть, — сказала я, находя в шкафу кувшин с водой и чистые тряпки. — Будет больно.

— Я терпеливый, — ответил он.

Я промывала рану, и он молчал. Только дыхание его становилось глубже, а пальцы, сжимающие край кровати, белели. Я старалась быть осторожной, но понимала, что каждое моё прикосновение причиняет ему боль.

— Почему вы не кричите? — спросила я, когда закончила перевязывать.

— А вы хотите, чтобы я кричал? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы не притворялись, что вам не больно, — ответила я. — Это не делает вас слабым.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Я привык, — сказал он. — В поле нельзя показывать боль. Это выдаёт твои слабые места.

— В поле, — повторила я. — А сейчас вы в поле?

— Сейчас? — он оглядел маленькую комнату, камин, дождь за окном. — Сейчас я не знаю, где я.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент он закрыл глаза и откинулся на подушку.

— Отдыхайте, — сказала я, укрывая его одеялом. — Я приготовлю что-нибудь поесть.

— Вы умеете готовить? — спросил он, уже проваливаясь в сон.

— Я студентка, — ответила я. — Конечно, умею. Доширак и яичница — моя специальность.

Он усмехнулся, но ничего не сказал. Через минуту его дыхание стало ровным, и я поняла, что он уснул.

---

Я сидела у камина, смотрела на огонь и думала.

Мир, в который мы попали, был красивым. Не той яркой, праздничной красотой Альдегарда, а другой — спокойной, меланхоличной. За окном всё ещё падали листья, и ветер гнал их по тропинке, собирая в золотые кучи. В воздухе пахло корицей и яблоками — запах детства, запах дома, которого у меня больше не было.

Я нашла в шкафу смотрителя припасы — сухари, вяленое мясо, какие-то травы, засушенные ягоды. Поставила чайник на огонь, разогрела мясо в маленькой печи. Простая еда, но горячая. Фредрику нужна была горячая еда.

Он проснулся, когда я уже накрывала на стол.

— Вы спали три часа, — сказала я, помогая ему сесть. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответил он, хотя я видела, что ему всё ещё больно двигаться. — Рана затягивается. В этом мире раны заживают быстрее. Что-то в воздухе.

— Может быть, это из-за листьев? — предположила я, подавая ему кружку с чаем. — Они пахнут корицей. Корица полезна.

— Корица? — он поднял бровь.

— У нас, на Земле, корицу добавляют в выпечку, — объяснила я. — И в чай. И ещё говорят, что она помогает от простуды. Но я не уверена.

— У вас, на Земле, — повторил он. — Вы скучаете по дому?

Я задумалась.

— Скучаю, — честно ответила я. — Но не так сильно, как раньше. Наверное, потому что теперь у меня есть новый дом.

— Новый дом? — он посмотрел на меня.

— Альдегард, — сказала я. — Управление. Отдел. Грета, Линвэль, Штифт. Вы.

— Я? — переспросил он.

— Вы, — кивнула я. — Вы дали мне шанс. Поверили в меня. Защитили. Это… это много значит.

Он молчал. Я боялась, что сказала что-то не то, но в этот момент он взял меня за руку.

— Кэт, — сказал он. — Вы тоже много значите для меня.

Мы сидели в маленьком домике, за окном падали листья, и я чувствовала, как между нами снова натягивается та нить — тонкая, прочная, нервущаяся.

— Вы должны поесть, — сказала я, высвобождая руку. — Вам нужно восстанавливать силы.

— Да, начальник, — ответил он, и в его голосе не было привычной сухости. Только тепло.

---

Вечером Фредрик решил, что должен приготовить ужин.

— Вы уже сделали достаточно, — сказал он, когда я встала, чтобы разогреть еду. — Теперь моя очередь.

— Вы ранены! — возразила я. — Вы не можете…

— Я могу, — перебил он. — У меня две руки. Одна здорова. Этого достаточно.

Я хотела спорить, но увидела его лицо — упрямое, как у ребёнка, который решил доказать, что он уже взрослый. И сдалась.

— Хорошо, — сказала я, усаживаясь на стул. — Но если вы сожжёте дом, я скажу, что это была ваша идея.

Он усмехнулся и начал колдовать у печи.

Это было… зрелище. Фредрик, который в кабинете казался воплощением спокойствия и контроля, на кухне превратился в неуклюжего медвежонка. Он перепутал соль и сахар, уронил кружку, пытаясь налить воду, и чуть не опрокинул кастрюлю с мясом.

— Вам помочь? — спросила я, когда он в очередной раз выругался сквозь зубы.

— Нет! — ответил он с такой яростью, что я невольно улыбнулась. — Я справлюсь!

Он справился. Почти. Мясо было подгоревшим с одной стороны и сырым с другой, чай напоминал болотную жижу, а сухари превратились в угольки. Но он поставил это передо мной с таким видом, будто подавал блюдо в ресторане.

— Ужин подан, — сказал он.

Я посмотрела на тарелку. Потом на него. На его лицо, на котором была написана такая надежда, что у меня не хватило духу отказаться.

— Спасибо, — сказала я и откусила кусочек.

Мясо было ужасным. Жёстким, пересоленным, с привкусом гари. Но я жевала и улыбалась, потому что он стоял напротив и ждал вердикта.

— Вкусно? — спросил он.

— Очень, — ответила я. — Вы прирождённый повар.

Он не поверил, конечно. Но улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я видела на старой фотографии.

— Вы врёте, — сказал он.

— Вру, — призналась я. — Но вы старались. И это главное.

Он сел напротив, взял свою тарелку и тоже попробовал. Его лицо вытянулось.

— Это невозможно есть, — сказал он.

— Возможно, — возразила я. — Если очень голоден.

Я доела свою порцию. Он смотрел на меня и молчал. Потом взял вилку и начал есть сам.

— Вы правы, — сказал он через некоторое время. — Когда голоден, можно есть всё.

Мы сидели у камина, доедали ужасный ужин, и я чувствовала, как между нами исчезают последние барьеры. Здесь, в этом маленьком домике, затерянном в мире вечной осени, не было начальника и подчинённой. Не было правил и инструкций. Были только мы.

— Расскажите о своей семье, — попросила я, когда мы закончили есть.

Фредрик замер. Я уже хотела сказать, что он может не отвечать, если не хочет, но он начал говорить.

— Мой отец был героем, — сказал он. — Настоящим. Спасал миры, закрывал порталы, сражался с тварями. В его честь называли улицы и ставили памятники. Я гордился им. Пока не понял, что героизм — это болезнь.

— Болезнь?

— Он умер, когда мне было десять, — продолжал Фредрик. — Очередная миссия. Очередной портал. Очередная аномалия. Он вошёл туда, откуда никто не выходит. И не вышел. Мать говорила, что он знал, на что шёл. Но я не мог понять, как можно знать и всё равно идти.

— А ваша мать?

— Моя мать была архивариусом, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Она работала в главном хранилище Управления. Знала всё о документах, о системе, о правилах. Она говорила, что порядок — это единственное, что спасает от хаоса. И учила меня, что если не знаешь, что делать, — оформляй документы. Это всегда помогает.

— Вы стали чиновником из-за неё?

— Я стал чиновником, потому что боялся, — ответил он. — Я боялся, что унаследую отцовскую тягу к героизму. Ту самую, которая убивает. Я думал, если спрячусь за бумагами, за правилами, за отчётами, то смогу контролировать себя. Не полезу туда, где опасно. Не рискну. Не потеряю.

— Но вы всё равно полезли, — сказала я. — В портал. Ради меня. Ради всех.

— Да, — он посмотрел на огонь. — Не смог удержаться. Это во мне. От отца.

— Вы считаете, это плохо?

— Я считаю, что это опасно, — ответил он. — Для меня. Для тех, кто рядом.

— Вы поэтому не хотите ни к кому привязываться?

Он промолчал. Но я и так знала ответ.

— Знаете, что я думаю? — сказала я.

— Что?

— Я думаю, что вы стали чиновником из-за страха перед героизмом. Это самое трусливое и самое благородное, что я слышала.

Он повернулся ко мне. В его глазах было удивление.

— Трусливое и благородное? — повторил он.

— Да, — кивнула я. — Трусливое, потому что вы спрятались. И благородное, потому что вы спрятались, чтобы не причинить боль другим. Вы пожертвовали своей жизнью — своей настоящей жизнью — чтобы те, кто рядом с вами, были в безопасности. Разве это не героизм?

Он молчал. Я видела, как он борется с собой, как слова, которые он хочет сказать, застревают в горле.

— Никто не называл меня героем, — сказал он наконец. — Никто, кроме вас.

— Значит, другие просто слепые, — ответила я. — Или глупые.

Он улыбнулся. Не той, привычной, сдержанной улыбкой, а настоящей — широкой, открытой, как на старой фотографии.

— Вы удивительная, Кэт, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Вы уже говорили.

— Повторю, — он взял меня за руку. — Вы удивительная.

Мы сидели у камина, держась за руки, и я чувствовала, как мир за окном замирает. Листья больше не падали, ветер стих, и только огонь потрескивал в тишине.

— Фредрик, — сказала я.

— Да?

— Я рада, что мы попали сюда.

— В мир вечной осени?

— Нет, — я покачала головой. — Сюда. В этот домик. Вдвоём. Без начальников и подчинённых. Просто… мы.

Он посмотрел на меня. В его глазах отражалось пламя, и мне казалось, что я вижу там что-то очень древнее и очень важное.

— Я тоже рад, — сказал он тихо. — Хотя сломанный бок и отсутствие магии — не лучшие условия для свидания.

— Свидания? — я почувствовала, как щёки заливает румянец.

— А вы как это называете? — спросил он.

Я не знала, что ответить. Но в этот момент он поднёс мою руку к своим губам и поцеловал. Легко, едва касаясь. Как в старых фильмах, которые я смотрела в детстве.

— Это? — спросила я.

— Это, — ответил он.

Мы сидели у камина, и я чувствовала, как время течёт иначе. Медленнее. Тягучее. Как мёд. Как эльфийское вино. Как эти золотые листья, которые всё ещё падали за окном.

— Расскажите мне ещё о своей семье, — попросила я.

— Моя мать была удивительной женщиной, — сказал он. — Она могла найти любой документ в любом архиве. Даже если этот архив сгорел. Даже если этот документ никогда не существовал.

— Как это — «никогда не существовал»?

— Она говорила, что если документ нужен, он обязательно где-то есть, — усмехнулся Фредрик. — Просто не все умеют его искать.

— Она была права, — сказала я. — В моём мире это называется «закон притяжения хотелок».

— Что?

— Ну, если очень хочешь, чтобы что-то случилось, это случается, — объяснила я. — Не всегда, конечно. Но иногда.

— И что вы хотите, чтобы случилось? — спросил он.

Я посмотрела на него. На его лицо, освещённое огнём. На его глаза, в которых не было льда.

— Я хочу, чтобы вы перестали бояться, — сказала я.

— Я не боюсь, — ответил он.

— Боитесь, — я сжала его руку. — Вы боитесь, что если позволите себе чувствовать, то снова потеряете. Но вы уже потеряли. Вы потеряли столько лет, прячась за бумагами. Неужели вы хотите потерять ещё?

Он молчал. Я видела, как он борется с собой, как страх и желание схлестываются в нём.

— Кэт, — сказал он. — Я не знаю, как быть тем, кем я был. Я забыл.

— Тогда будьте тем, кто вы есть сейчас, — ответила я. — Просто будьте. Со мной.

Он смотрел на меня. Долго. Потом его рука легла на мою щёку, и я почувствовала тепло его ладони.

— Я попробую, — сказал он. — Для вас.

Мы сидели у камина, держась за руки, и я чувствовала, как между нами исчезает последний барьер. Тот, который он строил годами. Тот, который я боялась разрушить.

— Фредрик, — сказала я.

— Да?

— Если магический фон восстановится, и мы сможем вернуться… что тогда?

— Тогда мы вернёмся, — ответил он. — Но ничего не изменится.

— Вы уверены?

— Уверен, — он улыбнулся. — Потому что я больше не хочу прятаться. За бумагами, за правилами, за страхом. Я хочу быть рядом с вами. Если вы, конечно, не против.

Я не ответила. Вместо этого я наклонилась и поцеловала его в щёку. Легко, как он целовал мою руку.

— Не против, — сказала я.

Он обнял меня. Осторожно, чтобы не задеть раненый бок. И я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим.

За окном всё ещё падали листья. В камине догорал огонь. И где-то в этом мире вечной осени, затерянном между реальностями, мы нашли то, что искали. Не портал, не способ вернуться домой. А друг друга.

— Кэт, — сказал Фредрик, когда я уже почти уснула у него на плече.

— Ммм?

— Спасибо. За то, что сказали правду. За то, что не побоялись. За то, что остались.

— Всегда пожалуйста, — прошептала я.

Он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как сон накрывает меня тёплой волной.

В мире вечной осени, в маленьком домике смотрителя, мы были не начальником и подчинённой. Не полевым агентом и попаданкой. Мы были просто людьми, которые нашли друг друга в хаосе миров. И этого было достаточно.